Читаем Этика пыли полностью

Однако кто же из вас имеет право предполагать, что наши собственные мечты будут столь же прекрасны? То обстоятельство, что они восхищают нас и кажутся нам приятными, еще не доказывает, что мы не даром тратим время на создание их, и наше мнение о них может до некоторой степени поколебаться, если мы обратим внимание на то, что далеко не чистая и не благородная фантазия иногда занимала и даже увлекала сердца других. Вот у меня в руке византийский образ Христа, рассмотрев который внимательно, вы, я думаю, раз и навсегда сделаетесь менее снисходительными к чисто созерцательному свойству ума. Заметьте, что принято смотреть на подобный предмет только как на произведение варварского искусства, но этим еще не исчерпывается его интерес. Мне хочется, чтобы вы видели низость и лживость того религиозного энтузиазма, который с набожным удовольствием создал подобную вещь. Это фигура с двумя маленькими круглыми черными шариками вместо глаз; с позолоченным лицом, изрезанным глубокими страшными морщинами; с открытой раной вместо рта и изуродованным скелетом вместо тела, покрытым для красоты стертой синей эмалью с золотом. Тот факт, что подобная фигура могла считаться когда-нибудь произведением, дающим понятие об Искупителе, способен, мне кажется, заставить вас отнестись недоверчиво к так называемому религиозному вдохновению и к фантазиям вообще. Вы чувствуете, конечно, что ваше собственное представление о Христе сильно отличается от этого, но в чем же заключается разница? Не в большей божественной авторитетности вашего воображения, а в интеллектуальном труде промежуточных столетий, который художественной дисциплиной облагородил в вас прежнее грубое понятие и дал вам отчасти врожденное чувство, отчасти же – приобретенное знание высших форм, благодаря чему это византийское распятие кажется вам настолько же отвратительным, насколько пленительным оно казалось его создателю. Многое требуется для возбуждения нашей фантазии, но и наша фантазия не авторитетнее его, и по совершенно понятному закону искусства все то лучшее, что мы можем сделать теперь, окажется таким же оскорбительным для религиозных мечтателей более развитого времени, каким кажется нам это византийское распятие.

Мэри. Но Анджелико, несомненно, навсегда сохранит свою власть над всеми людьми?

Профессор. Да, я думаю, – навсегда, как милый лепет ребенка. Но вы были бы крайне удивлены, Мэри, открыв действительные источники этой силы Анджелико, если бы имели возможность и потрудились основательно проанализировать их. Конечно, на первый взгляд естественно приписать ее чистому религиозному вдохновению; но неужели вы предполагаете, что Анджелико был действительно единственный монах всего христианского мира во все Средние века, трудившийся в области искусства с искренним религиозным энтузиазмом?

Мэри. Конечно нет.

Профессор. Ничего не может быть ужаснее такого предположения, ничего пагубнее для какого бы то ни было религиозного верования. А между тем какой другой монах произвел что-либо подобное? Я сам тщательно исследовал более двухсот иллюстрированных требников с одной-единственной целью – открыть что-нибудь похожее, как результат монашеского благочестия, но тщетно: исследование это не дало мне ничего.

Мэри. Но в таком случае не принадлежит ли Фра Анджелико к числу совершенно исключительных, вдохновенных гениев?

Профессор. Несомненно. И, признавая за ним это, я нахожу, что своеобразность его искусства для меня заключается не в привлекательности, а в слабости. Высший гений под влиянием действительного вдохновения стремился бы сделать все, что он делает, не только привлекательно, но и безукоризненно, и искусно. Из всех людей, достойных называться великими, Фра Анджелико позволял себе наименее извинительные ошибки и самые большие безрассудства. Чувства изящного и силы вымысла у него, несомненно, не меньше, чем у Гиберти, и мы привыкли приписывать эти великие достоинства его религиозному энтузиазму. Но если они являются результатом энтузиазма у него, то должны были бы являться результатом энтузиазма и у других, а этого-то как раз мы и не видим.

Между тем сравнивая Анджелико с современными ему великими художниками, не уступающими ему в изяществе и изобретательности, мы находим в нем одну замечательную особенность, которую по требованию логики должны приписать его религиозному пылу, и эта отличительная черта заключается в самодовольной снисходительности к своим слабостям и стойком невежестве.

Мэри. Но это ужасно! А в чем же источник той особенной прелести, которую мы все чувствуем при виде его работ?