Читаем Эсперанса полностью

Глаза у них одинаковые — вот кого напоминал Мастер. Молодые, но мудрые и усталые глаза.

Как же я люблю тебя, мамочки.

Он стоял и ждал. С момента окончания битвы стоял и ждал. Я же сидела на земле, пытаясь принять происшедшее и прийти в себя. Потом поднялась и подошла к нему. Смотрела — не могла наглядеться. Как он прекрасен! Если бы можно было навсегда запечатлеть в памяти образ, так, чтобы никогда не померк, чтобы помнить каждую черточку. Светлые волосы спутались, потемнели от осевшего пепла, глаза цвета грозового неба. И крылья — огромные, когда-то белоснежные. Опаленные битвой, израненные. Кто почистит твои крылья, мой ангел? Кто починит?…

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй… — «любовь моя», мысленно добавила я. Да ладно… зачем слова, все в глазах. Не скрыть.

Никого роднее и дороже, чем он. Никого и никогда. Словно не расставались. Я люблю тебя.

— Пойдешь со мной?

Сердце заболело как спина, когда Мастер выламывал мне крылья. Что же он делает, он же кусок моего сердца забирает с собой.

— Мне бы многое тебе рассказать, но мало времени. Надо лететь. Ты со мной?

— Нет, — я для верности помотала головой. — Второго раза я не вынесу. А ты не сможешь иначе, — я, которая раньше осыпала бы его поцелуями, не смогла бы остановить поток слов, слез, сейчас с трудом подбирала слова. Люблю. Но внутри что-то другое. Он не мой. Разве можно заставить солнце светить только себе? Разве можно остановить водопад, поместить его в заварочный чайник? — Ты слишком нужен. Всем. Я знаю. Но не смогу так. Вот видишь — даже меня спас. Кто бы мог подумать, что мы так встретимся.

— Вообще-то это ты — нас, — неловко улыбнулся он. Забыто-щемяще, в груди отдалось таким ударом сердца, прямо молот по наковальне. Чуть не сложилась пополам. Как же я любила. Люблю.

— Нет, это ты прилетел спасать меня. Нас.

— Ну, — замялся, помедлил. — Ладно. Да. Но я правда не могу… Не могу иначе, да. Но тебе я рад. Я хотел бы, чтобы ты полетела со мной.

— Не могу, — ответила я одними губами. Для верности опять помотала головой. Только бы слезы удержать.

— Ты прекрасна, крылатая.

Я вскинула на него глаза. Сколько нежности в его взгляде. Он знал?

— Я всегда знал, что ты крылата. Прости.

— Ничего. Все хорошо.

Неужели он любил меня?… Если бы сказал хоть раз! Не удержавшись, прошептала:

— Я люблю тебя.

— И я. Всегда. Ты знаешь?

— Знаю.

Как глупо, что людям нужны слова.

Он опустил голову. А когда посмотрел на меня, в глазах была решительность.

— Мне пора. Рад был видеть тебя. Правда, рад.

— И я, — ответила я, глотая слезы.

— Небо — оно одно на всех. Знай, Алада.

— Одно на всех, — эхом повторила я. Хотела назвать его по имени и удержалась. Назову — не отпущу. Даже мысленно произносить не стала. Ниточка между нами крепка, не стоит превращать ее в цепь.

Сделала шаг и прижалась. Обняла. Словно хотела, чтобы укрыл и не отпускал. Может, еще когда-нибудь встретимся.

Он на самом деле укрыл — обнял и укрыл крыльями. Я ощутила запах летнего дождя, тот удивительный запах, так пахнут мокрые деревья и цветы, свежестью и теплом. Стало уютно, как после дальней дороги оказаться дома. Долгой дороги, где были и горести, и лишения, и сбитые в кровь ноги, и проникающий до костей ледяной дождь, и вьюга, и мороз.

Мир исчез. Говорят, в такие моменты сердца бьются в унисон. Нет, я ничего не слышала. Все пропало, на несколько мгновений погрузившись в тишину. Ничего, никого, ни шепота, ни шороха. Только ангел и я.

Не дышать. Застыла на мгновенье. Я сто раз пожалею, что не улетела с тобой. Но там, где ты, наверняка много крылатых. А я… Мне еще предстоит выяснить, кто я. Но как, же я все-таки лю…

Вздохнула, вывернулась из объятий. И легонько оттолкнула.

— Тебе пора. Лети, — улыбнулась, вкладывая в улыбку всю любовь, всю нежность, всю ласку, что у меня была. — Лети, пожалуйста. Может быть, когда-нибудь.

— Одно на всех, — повторил он и взмыл в небо.

Может быть, кто-нибудь почистит твои крылья. Я очень этого хочу.

Силуэт стал меньше, тоньше, вот уже только точка… или в глазах точки — смотреть на синь, озаренную ярким солнцем, больно, ярко. Черные точки перед глазами — и уже не понять, какая из них — он.

Мастер подошел ко мне.

Его не до конца зашитые крылья были прекрасны, но снова нуждались в починке. Еще больше, чем прежде. Обнял меня.

— Девочка моя, доченька.

Сердце защемило.

— Тебе пора покинуть меня. А мне пора уезжать.

Как он будет один, старый… И внезапная мысль: меня ведь ничего тут не держит. Он стал родным — как отец. И крылья. Там столько незашитых, нуждающихся в починке крыльев!

— Можно мне с тобой? — взмолилась я.

— Уверена?

— Вполне, — тряхнула я крыльями. И засмеялась.

Теперь уверена. Теперь знаю, где мне искать себя.

Мастер провел руками — как шнурки развязал — крылья упали к ногам.

Я сделала то же самое.

Наши крылья пахли пылью, гарью — невыносимо прекрасно — они пахли небом и победой, и свободой, и любовью, и надеждой. На сердце было легко и хотелось петь. Может быть, грустную песню, но светлую. Слова складывались сами собой:

— Плачь, крылатая, смейся, крылатая!

Небо одно на всех…