Читаем Если Небо Упадет полностью

Практически срываюсь с места. На ходу убираю назад непослушные волосы, поправляю ремень сумки и уже действительно несусь к остановке. Мне не по себе. Внутри скребутся кошки, а, может, и кто-то другой. Не знаю. В голове взрываются сотни мыслей, и я, правда, не понимаю, зачем вообще на моем жизненном пути появился этот парень. Я не нуждаюсь в очередном друге. Мне нет дела до общения по душам. Я просто хочу поскорее покончить со всем этим и забыть о боли, капающей на мои мозги каждый раз и каждую секунду, как только я вдыхаю в легкие воздух.

Мои чувства поймут лишь те, кто терял. И я не собираюсь доказывать остальным, будто намерение умереть — вполне нормальное желание. Нет, ненормальное. Но это не исключает его наличие. Кто-то справляется, кто-то нет. И я не хочу справляться. Я не собираюсь находить себе опору, задумываться на тему смысла жизни и кардинально менять свое мировоззрение в сторону добра, любви и справедливости. Это финальные кадры моей истории. И ни красивое лицо, ни красивые слова, ни красивые поступки не продлят то, что должно закончиться.

Запрыгиваю в автобус, сажусь на свободное место и крепко сжимаю глаза.

Не получилось сегодня, получится завтра. Я не сдамся. Встречусь с родителями, чего бы мне это не стоило. В конце концов, они меня ждут, и хотя бы в этом я не хочу их подвести.

Целую ночь не могу сомкнуть глаз. Тело ноет, скулит, как подстреленное, слабое животное, но мысли — они просто не позволяют расслабиться. Я перевариваю то, что сегодня произошло. Не хочу, но думаю о высоком шатене, о его кривой улыбке на одну сторону, о любопытных, странных глазах разного цвета. В памяти всплывает его странная манера разговаривать с некой усмешкой, с двойным смыслом в каждом слове. Он будто делает ударение на те выражения, которые раньше я оставила бы без внимания, словно хочет донести до меня нечто новое, другое. Перекатываюсь на правый бок, упрямо сжимаю глаза и вновь вижу хитрые, голубые глаза. Буквально взвываю от странного чувства в груди. Это просто случайная встреча со случайным парнем! И я просто случайно оставила его лежать на тротуаре с разбитым носом.

— Господи, — виновато прикрываю руками лицо. Злюсь, ведь понимаю, что не должна испытывать жалость, но моя совесть — она бунтует. Варится, как бульон в собственном соку, и бурлит, бурлит, бурлит. Бам! Сейчас взорвется! Нехотя открываю глаза, исследую белый, низкий потолок, считаю количество звезд, маленьких кружочков, которые светятся, и, кажется, сейчас упадут мне на голову, и вдруг осознаю: все именно так, как сказал Дима: его синяки на моей совести.

Недовольно выдыхаю и зарываюсь с головой под одеяло.

Я сплю часов шесть. То и дело вскакиваю, так как думаю, будто в квартире кто-то есть. И только на первый взгляд это кажется полным абсурдом, игрой воображения. Когда мне в очередной раз мерещатся стуки, я уже не на шутку готова кинуться в бой. Однако желание поспать и желание, черт подери, умереть делают свое дело, и я ни на сантиметр не сдвигаюсь с кровати. К счастью, или, к сожалению, на утро я жива и невредима. Умываюсь, собираюсь сделать чай и остаток дня провести на диване, раздумывая и мечтая о своей смерти, но с грустью обнаруживаю пустую банку с сахаром. Ничто не заставило бы меня выйти за порог: ни еда, ни предметы быта. Клянусь, я бы осталась дома, даже если бы у меня прорвало трубу, и нужно было бы срочно купить новые детали для починки. Но сахар…, сахар — это мой сладкий наркотик, без которого даже жизнь, лишенная смысла, не жизнь. Я лениво натягиваю синюю футболку, шорты и долго копошусь в коридоре, завязывая шнурки кед. Хочу расчесать волосы, но потом вспоминаю, что позавчера избавилась от большей их части и, не поверите — улыбаюсь. Что ж, в короткой стрижке есть свои преимущества.

В подъезде темно. Закрываю за собой дверь и надеюсь не встретиться с соседями. Не люблю общаться с людьми. После смерти родителей они стали не просто навязчивыми, они стали заботливыми, сопереживающими, верными. Если бы раньше я не знала, о ком идет речь, возможно, сейчас с удовольствием приняла их помощь. Но прекрасно понимая и помня всех эти страдальцев в лицо, по именам, по поступкам, я буквально едва ли сдерживаюсь от того, чтобы не блевануть. Лицемерие — хуже предательства, хуже гнева. Лучше открыто ненавидеть, чем тайно обманывать.

Выхожу из подъезда и первым делом наступаю на длинный, грязный самолетик. Из бумаги. Осматриваюсь в поисках детей или подростков, бросивших его здесь, но никого не нахожу. Двор пуст. Поправляю сумку, продолжаю идти дальше, как вдруг замечаю перед собой еще три самолетика, врезавшихся в стену многоэтажки. Они впились в угол, прибитые безжалостным, порывистым ветром, не выпускающим их на свободу. Дрожат, словно боятся невидимого зверя, или, может, им просто холодно. Вскидываю брови, удивляясь тому, как быстро и непроизвольно я одушевила неодушевленное. Возможно, во мне все еще живет ребенок. Возможно, именно он пока что не дал мне умереть.