Здесь надо сделать оговорку: статья писалась в 1908 г., когда среди звезд русской литературы первой величины еще не было еврейских фамилий. В 1920-е гг. в русской литературе уже появились еврейские гении. Прежде всего Б. Пастернак и О. Мандельштам. Есенин их гениями не считал. (Впрочем, как и большинство критиков того времени.) И наверное, все-таки не из-за анкетных данных, а потому, что их поэзия была ему чужда. (Но не более чем поэзия Маяковского.) Совершенно не обязательно соглашаться по этому вопросу с Есениным, но необходимо помнить, что его точка зрения традиционна для русской интеллигенции, причем для далеко не худшей ее части.(Примерно в таком духе будет высказываться и А. Солженицын, знавший уже о существовании не только Пастернака и Мандельштама, но и Бродского.)

Кроме того, во времена Есенина наличие партбилета сильно облегчало карьеру. И бездарные еврейские литераторы с таковыми в кармане получали преимущество перед бездарными русскими литераторами, в РКП(б) не состоящими.

В наше время изъять из русской культуры еврейские имена — значит обеднить ее, но изъять имена антисемитов — значит оставить от нее рожки да ножки. Чем бы была русская литература без Гоголя, Достоевского, Лескова, Блока, Булгакова? Мы любим и ценим их несмотря на. Отчего же не любить Есенина, который «не был антисемитом в глубоко укорененном «философском» смысле […]. Он был больным, путаным гением. Сегодня он провозглашал свою большую любовь к евреям и к своим еврейским друзьям, а назавтра тех же самых друзей обзывал «грязными жидами». Но это было не антисемитизмом, а вспышками болезненного настроения», — сообщал хорошо знавший Есенина поэт и переводчик Н. Гребнев английскому исследователю творчества Есенина Г. Маквею.

Защиты от обвинений в антисемитизме Есенин пытается искать не у кого-нибудь, а у Троцкого. И в этом нет ничего удивительного. Один из участников «Дела четырех» — Клычков, в отличие от Есенина, антисемит совершенно оголтелый, — показывает: «Тов. Троцкого и Каменева жидами не называли, а наоборот говорили, что эти люди вышли из своей национальности…» И он совершенно прав. Евреи-большевики были Иванами (если угодно, Абрамами), родства не помнящими. Ни традиций, ни культуры, ни тем паче религии своего народа они не уважали. И именно поэтому считали себя вправе стоять во главе России. Надо ли говорить, что плохой еврей не становится автоматически русским? (По крайней мере в первом поколении.)

«Никаких антисемитских речей я и мои товарищи не вели. — пишет Есенин Троцкому. — Все было иначе. Во время ссоры Орешина с Ганиным я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего свое ухо, и бросил фразу: «Дай ему в ухо пивом». Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой. Не знаю, кому нужно было и зачем было делать из этого скандала общественный характер. Мир для меня делится исключительно только на глупых и умных, подлых и честных. В быту — перебранки, прозвища существуют так же, как у школьников» (письмо не было отправлено).

В этом письме Есенин, разумеется, ничего не говорит о том, как он понимает роль евреев в русской культуре, зато признается, что слово «жид» было произнесено еще в пивной, а не по дороге в милицию.

«Мир для меня делится исключительно только на глупых и умных, подлых и честных», — в светлые минуты Есенин рассуждал именно так.

«Снова пьют здесь, дерутся и плачут»

А теперь вернемся в Нью-Йорк 1923 г. На пресловутом вечере у Мани-Аейба было много американских журналистов. Естественно, что информация «о погроме, учиненном русским поэтом Есениным своим еврейским товарищам-поэтам» появилась едва ли не во всех нью-йоркских газетах. Причем Есенина называли не только антисемитом, но и большевиком. Хотя никаких большевистских речей он не произносил Пребывание супругов в Америке стало невозможным. Айседора Дункан была вынуждена прервать свое турне. На деньги, занятые у бывшего мужа Айседоры — Зингера, чета Дункан-Есениных покинула Новый Свет на борту парохода «Джордж Вашингтон». Ветлугин остался в Америке.

Пребывание в Америке (а до того и в Европе) стало тяжелым испытанием для Есенина. «Известный признанный поэт» превратился в молодого мужа прославленной танцовщицы. «Он видел этого «молодого мужа» чуть ли не в каждом взгляде и слышал в каждом слове. А слова-то были английские, французские, немецкие — темные, загадочные, враждебные» (Мариенгоф). Отсюда — и вызывающее поведение, цель которого, обратить на себя внимание. Есенин и сам признавался: «Мне нужно было, чтобы они меня знали, чтобы они меня запомнили. Что, я им стихи читать буду? Американцам стихи? Я стал бы только смешон в их глазах. А вот скатерть со всей посудой стащить со стола, посвистеть в театре, нарушить порядок уличного движения — это им понятно. Если я это делаю, значит, я миллионер, мне, значит, можно. Вот и уважение готово, и слава, и честь! О меня, они теперь лучше помнят, чем Дункан».