Читаем Эрос полностью

Подполковник Эндевитт неприятно поражен, услышав по телефону следующий приказ: в случае нового контакта Шульц с Вестермюллером немедленно поместить Шульц в полную изоляцию. При попытке побега применять самые решительные меры. Эндевитт должен поступать по обстоятельствам, причем ему предоставляется полная свобода действий. Не столько важна сама наблюдаемая персона, как сохранение в тайне ее настоящих личных данных.

Выслушав тираду начальства, Хорст Эндевитт бледнеет, поскольку против Инге Шульц лично он ничего не имеет. Между тем намеки на «полную свободу действий» означают только одно: наверху желают избавиться от проблемы наиболее легким способом, однако при этом избегают называть вещи своими именами. Эндевитту кажется, что здесь начальство перегибает палку, однако он солдат и обязан подчиняться приказу старшего. Он решает предупредить Инге Шульц в еще более жесткой форме, хочет сделать для нее хоть что-то хорошее, даже если для этого придется отхлестать ее по щекам, чтобы она наконец поняла, куда дует ветер. Чтобы осознала всю важность происходящего. Его прошибает холодный пот при мысли о том, что придется везти Инге Шульц в лес, чтобы там… Нет, подобный исход дела ему неприятен. Желательно этого не допускать. Черт побери, почему он вел себя так мягко по отношению к этой бодливой корове? Затем Хорст вспоминает о своей новорожденной дочери и улыбается. В жизни необходимо уметь отделять одно от другого. Иначе просто не выжить…

Фон Брюккен принял меня в особенно подавленном и надломленном состоянии. Надломленном – самое подходящее слово. Он чувствовал себя виновато, словно хозяин, не сумевший угодить гостям. Его голос совсем ослабел и часто прерывался. Дышал Александр тоже тяжело и неравномерно.

Ему так неприятно умирать. Ведь он еще никогда не делал этого и не имеет ни малейшего опыта. Однако мы приближаемся к концу, и не только к его личному, но и к концу его истории. И он постарается продержаться, пока не доскажет, чем все закончилось.

На следующий вечер – именно столько времени на размышления отвел себе Эндевитт – он не находит Инге Шульц на ее рабочем месте. Руководству музея даже пришлось срочно вызывать старика вахтера, чтобы тот временно подменил ее, поскольку фрау Шульц просто не вышла на работу, без объяснения причин. О каких-либо болезнях она тоже не сообщала. Такой поворот событий очень усугубляет ситуацию Инге, ведь последняя директива гласит, что о подобных вещах Эндевитт обязан сообщать берлинскому начальству. Обязан. В принципе. Может, чуть позже, не сию минуту? Ведь ему дали полную свободу действий, не так ли? Раз там, наверху, выражаются так расплывчато и обтекаемо, то и толковать их распоряжения можно расплывчато, правда?

Эндевитт едет на квартиру Инге, но и там ее нет. Утром он ищет ее в церкви, но и там она, к счастью, не появлялась. Инге Шульц явно испытывает его терпение. В настоящий момент у него нашлись бы дела и посерьезнее.

Подходил к концу мой второй день в Лейпциге. Я мотался по холодному городу в дилетантских поисках Софи. Разрешение на пребывание в ГДР истекало уже через день, и вся моя операция грозила сорваться. Но я, не переставая, вел диалоги с самим собой. Как мне обратиться к Софи? Кем ей представиться? Борисом или тем самым Александром фон Брюккеном, у которого она просила помощи? А вдруг при этом она все же признает во мне Бориса? Как быть тогда? Как объяснить Софи, в чем дело? В каких тайнах сознаваться? А может, просто попросить ее залезть в багажник моей машины, безо всяких долгих объяснений?

Но пока я раздумывал, как мне обратиться к Софи, какой-то человек обратился ко мне. Прямо на улице. Хорст Эндевитт, представился он, не упомянув о своем звании, и попросил пройти с ним в его кабинет. Я спросил, уверен ли он, что я именно тот человек, который ему нужен? Да, уверен, твердо ответил он. Не сопротивляясь, я последовал за ним в здание на Диттрихринге. Мы вошли в кабинет, Эндевитт предложил мне сесть и выпить чашку кофе – он вел себя подчеркнуто вежливо и уважительно.

– Здесь нам с вами никто и ничто не помешает, господин фон Брюккен. Если вы будете со мной предельно честны и откровенны, то и я отплачу вам той же монетой.

Я до того опешил, что не мог произнести ни слова. Я чувствовал себя, словно мальчишка, которого застали за онанизмом, и, моргая, упрямо смотрел в одну точку.

Эндевитт наслаждался произведенным эффектом. Но передо мной сидел все-таки взрослый, благоразумный человек, а вовсе не лютый зверь. Чтобы разрядить ситуацию, он гостеприимным жестом раскрыл передо мной портсигар и попросил мой загранпаспорт.

– Отлично сделано, – улыбнулся он, внимательно изучив документ, и, как ни странно, протянул мне его обратно.

– Как же вам удалось меня вычислить?

Офицер снисходительно усмехнулся, словно такие вещи известны любому взрослому и непонятны лишь неразумным детишкам. Он помассировал пальцами уголки своих губ.