Читаем Эрос на Олимпе полностью

Но Пану это показалось недостаточным: он хотел обладать ею самой, живой, острыми зубами впиваться в ее розовые уста, переплетаясь своими косматыми ногами с алебастровыми колоннами ее бедер. Убедившись же, что это невозможно, он впал в буйство, ослеп во гневе и заразил безумием окрестных пастухов: эти безумцы, уподобившись псам или волкам, накинулись на бедную Эхо, когда, напевая песенку, та шла полем. Разорвали ее, а части тела, еще издающие звуки песни, разнесли по земле.

И случилось чудо. Мать-Земля, покровительствовавшая нимфам, укрыла в своем лоне эти поющие останки, которые по воле Муз продолжали прерванную песню и вторили, как и сама Эхо когда-то, всем голосам: богов, людей, зверей, музыкальных инструментов. И Пану вторит Эхо, его игре на сиринге. В такие минуты Пан срывается с места, носится по горам и лесам, словно ищет неизвестно что: то ли любимую девушку, то ли источник голоса, который его поддразнивает. И тогда да хранят нас боги от встречи с ним – он страшен, как только может быть страшен тот, кого терзают угрызения совести.

Путешествие лечит от любви, облегчает грусть и заботы. Сын Пенелопы отправился в дальний путь. Вначале, полный отчаяния, просто бесцельно блуждал с места на место, убегая от мира, не глядя на окружение. Все казалось ему враждебным и ненужным. Потом встал под знамена Диониса. Пил вино, играл на пирах на своей чудесной сиринге, вел беседы с мудрым Силеном (воспитатель Диониса. – Примеч. пер.), не отказывался от пахнущих виноградными гроздьями поцелуев вакханок и их пьяных объятий. В окружении сатиров был словно один из них, как бы их козлоногий бог-предводитель. Но более уже не влюблялся. Зато стал похотливым и сладострастным. Юных мальчиков, красивых пастушков, скрывающих под грубой одеждой медовое тело, заманивал к себе тайной своего искусства. Учил их играть на сиринге и посвящал в тайны извращенной греческой любви.

Однажды – а случилось это на холмах Лидии – издали увидел он богатую процессию. Царица Омфала в окружении двора и многочисленных слуг совершала прогулку рядом со своим спутником, любовником и слугой Гераклом. Пан забыл о всех лесных и водных богинях, о всех вакханках и всех Дафнах. Смотрел на нее из укрытия, не приближаясь, ибо знал, что вид его – плохой посланец его чувств. Ждал сумерек. Заметил, что все общество расположилось рядом с горной пещерой, в которой готовили угощение для Геракла и Омфалы. Не знал, однако, что происходит в глубине пещеры. А там было на что смотреть.

Омфала, движимая непонятным женским духом противоречия, преображала Геракла в женщину. По воле богов Геракл должен был во всем ей покоряться. Правда, это было сообразно с его честной, доброй натурой. Была в нем покладистость человека[57] сверх меры сильного, который по отношению к слабым проявляет детскую слабость. Омфала заставляла его раздеваться, и он вырастал перед ней, огромный, смуглый, нагой, подобный гигантскому изваянию, вырезанному из твердой скалы. Собственными руками облекала его мужское тело в ласковый, мягкий хитон, затем в пеплос узорчатый, расшитый звездами и цветами. Повязывала на него пурпурный поясок. На предплечья надевала браслеты, на голову – диадему, на ноги – туфли.

Надушенный, напудренный, с напомаженными кармином губами возлежал Геракл на ложе для бесед у бока Омфалы, облаченной в его излюбленную львиную шкуру. Царица одной рукой обнимала шею сына Зевса, а другую возлагала на его палицу и отдавала приказы нести блюда для трапезы. Прислуга с трудом удерживала смех. Неприятно было Гераклу знать, что из глубины пещеры глядит на него и ехидно усмехается смазливая Малида, горничная, в объятиях которой два дня тому назад искал он забвения своего позора.

Пир затянулся допоздна, после чего все отошли ко сну: прислуга на мягкой траве, под звездами теплой летней ночи, царица со своим возлюбленным в пещере, каждый отдельно, в той же одежде, в какой пировали.

После полуночи, когда все заснули, вышел Пан из своего укрытия. Он умел передвигаться бесшумно, а поскольку запах у него был козлиный, он не беспокоил животных. Вошел в пещеру, с минуту блуждал в темноте с вытянутыми вперед руками. Нащупал ложе и львиную шкуру на нем. Это Геракл. Потихоньку обогнул героя и зашел с другой стороны. На этот раз он не ошибся: вот она, его мечта, прекрасная царица Лидии. Что за мягкие, благовонные на ней облачения! И сон ее под стать – тихий, ласковый, благоуханный. Понемногу, осторожно, смело. Только бы не разбудить. Сама проснется, когда заглушит крик на ее устах своим поцелуем. Откуда только такое жесткое тело у столь прекрасной женщины? Откуда…