Читаем Эрос на Олимпе полностью

Она, кстати, состояла в родстве с обеими легкомысленными женщинами. Отец ее, Икарий, был братом спартанского царя Тиндарея, формального отца Елены Троянской. Икарий, изгнанный с родины, нашел пристанище в Этолии. Он был тогда еще очень молод. Чтобы заглушить в себе тоску по отчему дому, бродил по лесам и горам. Там он и познакомился с одной наядой, маленькой голубоглазой богиней родника. Длинных объяснений своих чувств от него не потребовалось: водяные богини очень милы и понятливы. Голубоглазая наяда сразу сообразила, что от нее надо красивому Икарию, и, поскольку желание его не показалось ей предосудительным, она приняла его в свои прохладные объятия. Наяда родила ему пять сыновей и одну дочь по имени Пенелопа. Та милая наяда, по слухам, носила имя Перибоя. Впрочем, не следует этому особенно доверять. Солидные писатели приводят еще четыре имени, а некоторые признают их все, подтверждая тем легкомыслие и ветреность Икария, отца Пенелопы.

Икарий подался в изгнание из Спарты один, а вернулся с шестью детьми. Мать (или матери) осталась в Этолии, привязанная к своим родникам с прозрачными водами. Пенелопа, вырастая, превратилась в хорошенькую девушку. Женихов у нее хватало. Икарий был доволен и горд своей дочерью. По примеру прежних героев он пообещал ее руку тому, кто победит в беге: не хотел, чтобы дочь богини родника попала в руки какому-нибудь недотепе. На состязание собралась самая отборная молодежь. Побежали. Трижды обежали выбранное поле. Блестели на солнце нагие, лоснящиеся от масла и пота тела. У финиша первым был Одиссей, сын Лаэрта, мудрого царя Итаки. Одиссей так был этому рад, что немедленно заложил красный храм в честь Афины, своей личной покровительницы. После чего с женой вернулся на родину.

Старый отец был доволен невестой сына и отдал новобрачным дворец, а сам удалился в тишину сельской усадьбы. Через год у них родился мальчик, которого нарекли Телемахом. После окончания трудов, под вечер, садился Одиссей под развесистым платаном и смотрел, как Пенелопа, со временем становившаяся все более прекрасной, кормила дитя налитой грудью. Ему было хорошо и покойно. Но однажды явились послы от царя Спарты Менелая с тяжелой и тревожной вестью: похищена Елена, а виновник этого – Парис, сын царя Трои. Нанесено оскорбление всему греческому народу. Эллада вооружается. Одиссей встревожился и вначале притворился безумным: не хотел идти на войну. Но обман его раскрыли. И пришлось ему покинуть молоденькую жену и маленького сына. Одиссей рассчитывал вернуться скоро, не предполагая, что это произойдет только через двадцать лет.

Тем временем Пенелопа растила маленького Телемаха, на ночь пела ему дивные песни об отце, о том, что он самый мудрый из ахейцев, что в собрании посрамил он скверного Терсита, как участвовал в посольстве в Трое, как похитил коней Реса. С последними звуками песни прерывались известия о царе Итаки и понемногу тускнел его дорогой образ. Пролетели годы. Возвращались герои осады Трои, а об Одиссее не было и слуху. Весь дом заполнился женихами, юными отпрысками княжеских домов скалистой Итаки, Дулихиона, Самоса и лесистого Закинта.

Пенелопа глядела на них, но никто не напоминал ей Одиссея. Где же сейчас его широкие плечи, где грудь, как сдвоенный панцирь, где руки, как мощные ветви, где бедра, как стволы деревьев, вбитые в землю с такой мощью, словно вросли корнями? Воистину никто не мог с ним сравниться. Однако постепенно Пенелопа привыкла к женихам, оценила их достоинства. После нескольких месяцев они уже не казались ей столь ничтожными и смешными. Придет же время, когда кого-нибудь из них она выберет себе в мужья. Если до этого Одиссей не вернется. Очевидно…

Даже Гомер не мог скрыть, что кое-кому из женихов Пенелопа отдавала предпочтение: охотно прислушивалась к речам Амфинома и Антиноя. Гомер поведал об этом весьма осторожно, но, вероятно, не стоит ему доверять. И тут понемногу Пенелопу начинают покидать возвышенные эпитеты, в которые ее облек Гомер, – один за другим, так что скоро остается она перед нами нагой, не прикрытой и, более того, отмеченной неожиданным прозвищем – бассара, очень непристойным и поэтому весьма трудно переводимым (буквально: длинное одеяние вакханок. – Примеч. пер.). В чем же ее обвиняют? Итак, Амфином, Ангиной… О, нет, значительно больше! Все! Как так «все»? Да, все претенденты, один за другим, каждый по отдельности и все вместе. Все до одного, сколько их было, – сто восемнадцать. Сто восемнадцать!

Трудно поверить, но это почти правда. Почти такая же правда, как то, что Пенелопа оставалась до конца чистой и верной. Только правда, опирающаяся не на великое имя Гомера, а на какие-то незначительные имена забытых поэтов и въедливых историков. Кто знает, может, и они были правы, лишенные полета творческого воображения, раболепно послушные мифам.