Читаем Эра беззакония полностью

К половине двенадцатого ночи припарковался в темном дворе указанного в сводке дома. Прошедший дождь почти не оставил луж. Но как освежил коктейль ароматов питерских подворотен: людская и кошачья моча, гнилой арбуз, помойный бак во всем многообразии. Прелое дерево и асфальт. Что-то еще, не поддающееся идентификации… Незабываемый микс, память сердца! Живое напоминание об оперских годах.

Искать парадное, этаж и квартиру в едва освещенных домах улицы Достоевского — то еще адреналин-шоу. Особенно ночью, когда надписи скрывает тьма, а спросить не у кого. «Даже лучше, что не у кого. Надо было пистолет прихватить», — запоздало посетовал Калмычков.

Если бы у искомого парадного теснились машины «скорой», опергруппы, прокуратуры, да еще телевизионщики, как сообщил Перельман, и дурак бы сориентировался в темном дворе. Машин не было. Пришлось искать методом «тыка», подсвечивая себе телефоном. Калмычков справился за десять минут. Благодаря природной смекалке и опыту питерского сыскаря. «Перельмана бы сюда. Одного, без оружия, и время засечь», — усмехнулся он про себя, толкая дверь квартиры пятнадцать.

После сумрака лестничной клетки одинокая лампочка, едва освещавшая бесконечный зеленый коридор, показалась прожектором. В слепящих лучах различил два силуэта, выплывшие ему навстречу. Одна из теней, тощая и взлохмаченная, проскользнула на лестницу, а другая остановилась рядом и человеческим голосом доложила:

— Капитан Егоров, Центральное РУВД, «убойный» отдел. Вас дожидаюсь, начальство велело.

Глаза Калмычкова справились с перепадом освещенности, и расплывчатый силуэт обрел очертания опера, со всеми присущими признаками: кожаной курткой, помятым лицом, а главное, запахом. Калмычков представился:

— Подполковник Калмычков, ГУВД. Кто, только что, вышел в эту дверь?

— Журналисты шастают, отбоя нет. Дело — ерунда, а они, как мухи на говно. Пришлось участкового внизу ставить, чтобы не лезли, — ответил Егоров.

— Я никого не заметил…

— Еще бы! Часа два, как разъехались. Торопились… Футбол! — в голосе Егорова прорывался сильно сдерживаемый упрек. — Труп в девятнадцать тридцать увезли. С труповозкой подфартило. Эксперты за полчаса отстрелялись, комнатенка маленькая. Со свидетелями долго возились, наши и прокурорские. Ничего путного. Из крупного начальства никто не приезжал… — Егоров замялся, соображая, что бы еще доложить. — Мое дежурство в пять вечера закончилось, на этот выезд сдуру согласился. «Нету никого, говорят, съезди Егоров, выручи». А в полвосьмого звонят, велят вас дождаться. Не кисло?.. Больно долго ехали. Футбол досматривали?

— Я перед вами не подотчетен, — оборвал Калмычков. — К футболу, кстати, равнодушен.

Калмычкову понравился капитан. Здоровая наглость. Цену себе знает, и никого не боится. «Дальше фронта — не пошлют».

— Как это, товарищ подполковник? — не поверил Егоров. — Не любите футбол?

— Не вижу в нем здравого смысла, — ответил Калмычков.

— Тяжелый случай, — Егоров покачал головой. — Как импотенция, наверно?

У Калмычкова хватило ума не вспылить. «Привык над начальством стебаться, сволочь».

— Показывай место, юморист. Кто пострадавший?

— Неизвестный мужчина, лет сорок. Огнестрел. Документы отсутствуют. Пистолет — переделка, вставка под пять сорок пять.

Они вошли в малюсенькую комнатку. Двенадцать квадратных метров давно не ремонтированной пустоты. Засаленные синюшные обои. Тускло-пестрая шторка на окне. Из мебели — старинная, когда-то роскошная кровать, под серым казарменным одеялом. На одеяле, почти в центре, темное пятно. Сантиметров десять в диаметре.

— Стреляли не в голову, — подумал вслух Калмычков.

— В область сердца, — уточнил Егоров. — А почему — «стреляли»?

— Есть свидетели самоубийства?

— Так точно, — Егоров указал на стоящий в углу штатив для фото— и киносъемки. Калмычков принял его за инвентарь опергруппы, успел удивиться — казенное имущество забыли. — В момент самоубийства штатив стоял вот здесь, между кроватью и окном. Запись велась на цифровую камеру «Панасоник». Камера, пистолет и одежда самоубийцы — в вещдоках. Протокол почитаете, если хотите. Зацепиться не за что.

Калмычков поворошил на подоконнике кучку новых неиспользованных носок и трусов из вскрытых упаковок.

— А если 110-я? Что на камеру записано?

— Выстрел. Эффективной записи — минута пятьдесят. Потом, двадцать одна минута — труп на кровати. Первым в комнату вошел я. Добрался быстрее уродов из 28-го, те еще ходоки. Через пять минут приехала «скорая»… — ответил Егоров.

— Так-так… Какое впечатление производит самоубийца? Статус его, понимаете? Богатый — бедный, из «быков», из блатных?

Егоров недоуменно посмотрел на Калмычкова.

— Вам-то, зачем? В протоколе все есть. Следствие, что сможет — покажет. Готовенькое прочитаете. В толк не возьму, какого лысого меня здесь торчать заставили? Нормальные люди уже и футбол посмотрели, и пива надулись. Чего Главк не в свои дела лезет?

Этот вопрос волновал и самого Калмычкова. Но не с Егоровым же его обсуждать.

— Отвечайте на вопрос, капитан. Остальное — не ваше дело.