Читаем Эра беззакония полностью

Самочувствие у старика неважное. Четвертый инфаркт. Калмычков встал с кровати и прошаркал в ординаторскую. Попросил дежурного врача растолковать перспективы больного с четвертым инфарктом. Выслушав, бросился выбивать досрочную выписку.

Через час мчался на такси в Шереметьево, морщась от боли при каждом толчке. Мчаться в Шереметьево двадцать шестого декабря — это, конечно, гипербола. Машина дергалась в пробках, то ускоряясь, то тормозя. Билет на самолет, заказанный через МВД, ждал в аэропорту. На рейс, слава Богу, успел.

Еще через три часа Калмычков ехал по Московскому проспекту из аэропорта Пулково. Питер показался маленьким, тихим, по-домашнему уютным. Жить бы здесь всегда!..

В госпиталь добрался к восьми вечера. Посетителей не пускали, но быть милицейским полковником иногда чертовски выгодно. Вломился в палату с цветами, апельсинами и бутылочкой коньяка в кармане. Малюсенькой бутылочкой.

Генерал лежал в палате интенсивной терапии, утыканный капельницами, трубочками и проводами датчиков. У изголовья попискивал монитор. Шевелить мог только головой.

Увидел Калмычкова, бледное лицо исказила попытка улыбнуться.

— Считай, что я вскочил и кинулся с объятьями, — еле слышно пошутил Арапов.

— Еще как вскочите и побежите, Серафим Петрович! Какие ваши годы.

— Да, да, побегу… Побегу, Коленька! Я не сдаюсь! — бодрился генерал. Видел бы он свои глаза. Тоска измотанной, загнанной лошади. «Скорее бы все кончилось…» — застыло на дне этих глаз.

Калмычков присел на стульчик рядом с изголовьем.

— Как же вы не побереглись, Серафим Петрович? — он знал, что больных нельзя расстраивать, но не смог удержаться от вопросов.

— Сам не пойму… — ответил генерал. — Готовился, знал, что цапнут. Сомневался, с какой стороны. Думал, шухер наш припомнят, — генерал перевел дыхание. — В гибели майора ФСБ обвинили. И в срыве их операции… Я ж говорил, Контора в долгу не останется! Чью-то голову потребует. Наши решили рыбку съесть и свой интерес соблюсти. Конторе лизнули, и от меня избавились.

— Поправитесь и вернетесь, Серафим Петрович… — успокоил генерала Калмычков.

— Нет, Коля, мне хана! А вот ты поостерегись. Ты теперь вся наша надежда… Я с тебя вопросы снял — по Щербаку и майору. Моя, мол, оплошность. Надеюсь, щербаковские хозяева успокоятся. Жаль, самоубийцу не сберегли. Можно было бы считать операцию успешной.

Что-то удержало Калмычкова от соблазна порадовать генерала предположением о невредимости самоубийцы. Обрублены концы — значит, обрублены. Пусть никто о нем больше не знает и не достает беднягу. Да и жив ли он? Может, замерз в ту же ночь в соседнем сарае.

— Ну и Бог с ним, — согласился генерал с калмычковскими мыслями. — Одно дело до ума не довел — тебя. В Москву пристроил, теперь там двигать надо. Для них ты чужой. Как детдомовский ребенок. Оденут-обуют, а любить все равно своих больше будут. Рано я выпадаю. Годик-другой, и взлетел бы!.. — Генерал перевел дух. — Держись Бершадского. Пусть думают, что ты по их линии выдвиженец. Кому надо, правду знают.

— Хорошо, Серафим Петрович. Не беспокойтесь. Я обуркаюсь… — сказал Калмычков.

— Главное, не забывай: кто тебя и зачем, продвинул. Переметнешься, на том свете руки не подам.

— Товарищ генерал! — обиделся Калмычков. — И вы подыметесь, и я послужу. Еще бы понять, какая разница между «нашими» и «не нашими». Честно говоря, не различаю.

— Нет ее… — ответил генерал. — Поэтому и не различаешь.

Сказал и замолчал. Отвернулся к стене. Пару минут о чем-то думал, потом виновато улыбнулся:

— Нашел ты время — вопросы задавать…

— Забудьте, Серафим Петрович! Смудачил… — замахал руками Калмычков.

— Нет, Коля. Все должно быть понятно. Без дураков. Месяц назад я сам думал, что понимаю: «наши» — за Россию, «не наши» — против. Помнишь, спрашивал, где помирать собираешься?.. — Генерал разволновался, задышал прерывисто. Калмычков хотел остановить его: «Бог с ними, Серафим Петрович…», но генерал уперся. — Это важно! Отдышусь чуток. Знал, что ты спросишь. Хотел разобраться. Не получилось. Запутался, когда начал считать. Слишком много «не наших» набрал.

— Время такое, Серафим Петрович. Все под себя гребут. И «наши» и «ваши»… — сказал Калмычков. — Давайте я вам апельсинчик почищу. Или по глоточку? Я принес.

— Нельзя мне по-глоточку… — ответил генерал.

— А волноваться — можно?

— Не перебивай. Тяжко мне… Слишком много их, которым «насрать». На страну, на людей, на будущее!.. Как слепые!.. Снова пилят сук, на котором сидят. И мы на этом суку, Николай.

— Мы же не пилим, — сказал Калмычков.

— Пилим, еще как пилим… Дай мне таблеточку… Ага… И стаканчик, — генерал выпил таблетку. Калмычков утер полотенцем его губы и подбородок.