Его враги не могли выбрать более тонкую месть. Это не сразу обесчестило его; весь Париж, включая духовенство, сочувствовал ему;19 его ученики стекались, чтобы утешить его. Фульберт скрывался и предавался забвению, а епископ конфисковал его имущество. Но Абеляр понимал, что он разорен и что «молва об этом удивительном безобразии разнесется до самых краев земли». Он больше не мог думать о церковном престолонаследии. Он чувствовал, что его честная слава «полностью запятнана» и что он будет предметом шуток для последующих поколений. В своем падении он ощущал некую непоэтическую справедливость: он был искалечен плотью, которая согрешила, и был предан человеком, которого он предал. Он велел Элоизе принять постриг, а сам в Сен-Дени принял монашеские обеты.

III. РАЦИОНАЛИСТ

Через год (1120), по настоянию своих учеников и аббата, он возобновил чтение лекций в «келье» бенедиктинского приорства Мезонсель. Предположительно, содержание его лекционных курсов сохранилось в его книгах. Однако они были написаны суматошными частями и вряд ли допускают датировку; они были пересмотрены в последние годы его жизни, когда его дух был уже совсем сломлен, и неизвестно, сколько юношеского огня было погашено течением времени. Четыре незначительные логические работы крутятся вокруг проблемы универсалий; нам нет нужды нарушать их покой. Однако «Диалектика» — это 375-страничный трактат по логике в аристотелевском смысле: рациональный анализ частей речи, категорий мышления (субстанция, количество, место, положение, время, отношение, качество, обладание, действие, «страсть»), форм предложений и правил рассуждения; возрождающийся ум Западной Европы должен был прояснить для себя эти основные идеи, как ребенок, который учится читать. Диалектика была главным интересом философии во времена Абеляра, отчасти потому, что новая философия исходила от Аристотеля через Боэция и Порфирия, и только логические трактаты Аристотеля (и то не все) были известны этому первому поколению схоластической философии. Поэтому «Диалектику» нельзя назвать увлекательной книгой, но даже на ее формальных страницах мы слышим пару выстрелов в первых стычках двухсотлетней войны между верой и разумом. Как мы можем в эпоху, уже сомневающуюся в интеллекте, возродить сияние того времени, которое только открывало «эту великую тайну знания»?20 Истина не может противоречить истине, утверждает Абеляр; истины Писания должны совпадать с выводами разума, иначе Бог, давший нам и то, и другое, будет вводить нас в заблуждение тем или иным способом.21

Возможно, в ранний период своей жизни — до трагедии — он написал «Диалог между философом, иудеем и христианином». «В ночном видении, — рассказывает он, — к нему, как к знаменитому учителю, пришли три человека и попросили его вынести решение по их спору. Все трое верят в единого Бога; двое принимают еврейские Писания; философ отвергает их и предлагает основывать жизнь и мораль на разуме и естественном праве. Как нелепо, утверждает философ, цепляться за верования нашего детства, разделять суеверия толпы и обрекать на ад тех, кто не принимает эти пакости!22 В конце он нефилософски называет евреев дураками, а христиан — сумасшедшими. Еврей отвечает, что люди не могут жить без законов; что Бог, как добрый царь, дал человеку кодекс поведения; и что заповеди Пятикнижия поддерживали мужество и нравственность евреев на протяжении веков рассеяния и трагедий. Философ спрашивает: «Как же ваши патриархи жили так благородно задолго до Моисея и его законов? И как вы можете верить в откровение, которое обещало вам земное процветание, но позволило вам страдать от такой нищеты и запустения? Христианин соглашается со многим, что говорят философ и иудей, но он утверждает, что христианство развило и усовершенствовало естественный закон одного и Моисеев закон другого; христианство подняло выше, чем когда-либо прежде, нравственные идеалы человечества. Ни философия, ни иудаизм, основанный на Писании, не предлагали человеку вечного счастья; христианство дает измученному человеку такую надежду и потому бесконечно ценно. Этот незаконченный диалог — удивительное произведение для каноника собора в Париже 1120 года.