Читаем Эпоха веры полностью

Полемика, которую вызвал Росселин, возникла из-за, казалось бы, самой безобидной проблемы самой сухой логики — объективного существования «универсалий». В греческой и средневековой философии универсалия — это общая идея, обозначающая класс предметов (книга, камень, планета, человек, человечество, французский народ, католическая церковь), действий (жестокость, справедливость) или качеств (красота, истина). Платон, видя преходящесть отдельных организмов и вещей, предположил, что всеобщее более долговечно, а значит, более реально, чем любой член описываемого им класса: красота реальнее Фрины, справедливость реальнее Аристида, человек реальнее Сократа; это то, что в Средние века подразумевалось под «реализмом». Аристотель возразил, что универсальное — это всего лишь идея, сформированная разумом для представления класса подобных объектов; сам класс существует, по его мнению, только как его составные части. В наше время люди спорили о том, существует ли «групповой разум» помимо желаний, идей и чувств индивидов, составляющих группу; а Юм утверждал, что сам индивидуальный «разум» — это лишь абстрактное название для ряда и совокупности ощущений, идей и воль в организме. Греки не принимали эту проблему слишком близко к сердцу, а один из последних языческих философов — Порфирий (ок. 232–304) из Сирии и Рима — просто сформулировал ее, не предложив решения. Но для Средневековья этот вопрос был жизненно важным. Церковь претендовала на то, чтобы быть духовной сущностью, дополняющей совокупность ее отдельных приверженцев; целое, по ее мнению, обладало качествами и силами, превосходящими качества и силы ее частей; она не могла признать, что является абстракцией, и что бесконечные идеи и отношения, подразумеваемые под термином «Церковь», были лишь идеями и чувствами ее составных членов; она была живой «невестой Христа». Хуже того: если существовали только отдельные личности, вещи, действия и идеи, то что же стало с Троицей? Было ли единство трех Лиц простой абстракцией; были ли они тремя отдельными богами? Чтобы понять судьбу Росселина, мы должны поместить себя в его теологическую среду.

Мы знаем о его взглядах только по сообщениям его оппонентов. Нам говорят, что он считал универсалии или общие идеи просто словами (voces), просто ветрами голоса (flatus vocis); отдельные предметы и люди существуют; все остальное — имена (nomina). Роды, виды и качества не имеют самостоятельного существования; человек не существует, существуют только люди; цвет существует только в виде цветных вещей. Церковь, несомненно, оставила бы Росселина в покое, если бы он не применил этот «номинализм» к Троице. Бог, как сообщается, сказал он, — это слово, применяемое к трем Лицам Троицы, так же как человек применяется ко многим людям; но все, что действительно существует, — это три Лица, то есть три бога. Это означало признание многобожия, в котором ислам негласно обвиняет христианство пять раз в день с тысячи минаретов. Церковь не могла допустить такого учения у того, кто был каноником собора в Компьене. Росселин был вызван на епископальный синод в Суассоне (1092), и ему предложили выбор между отречением и отлучением. Он отказался. Он бежал в Англию, где выступил с нападками на клерикальное наложничество,1 вернулся во Францию и преподавал в Туре и Лоше. Вероятно, именно в Лоше Абеляр нетерпеливо сидел у его ног.2 Абеляр отвергал номинализм, но именно за сомнения в Троице он был дважды осужден. Следует также отметить, что в XII веке реализм называли «древней доктриной», а его противников называли moderni-moderns.3

Церковь умело защищал Ансельм (1033–1109) в нескольких работах, которые, похоже, глубоко тронули Абеляра, хотя и вызвали противодействие. Ансельм происходил из патрицианской семьи в Италии; в 1078 году он стал аббатом Бека в Нормандии; при нем, как и при Ланфранке, Бек стал одной из главных школ обучения на Западе. Ансельм был кротким аскетом, желающим только медитировать и молиться, и неохотно выходил из своей кельи, чтобы управлять монастырем и его школой, как, возможно, лучше всего описал его товарищ по монастырю Эадмер в своем любовном жизнеописании. Для такого человека, чья вера была его жизнью, сомнения были невозможны; вера должна была прийти задолго до понимания; и как может любой ограниченный разум рассчитывать когда-либо понять Бога? «Я не стремлюсь понять, чтобы поверить», — говорил он вслед за Августином, — «я верю, чтобы понять». Но его ученики просили аргументов для использования против неверных; сам он считал «небрежным, если после утверждения в вере мы не будем стремиться понять то, во что уверовали»;4 Он принял девиз fides quaerens intellectum — вера в поисках понимания; и в серии огромных по влиянию работ он открыл схоластическую философию, попытавшись рационально защитить христианскую веру.