В Омаре нет соответствующего отрывка.40 В остальном сравнение версии Фицджеральда с буквальным переводом персидского текста показывает, что Фицджеральд всегда отражает дух Омара и настолько верен оригиналу, насколько можно ожидать от столь поэтичного пересказа. Дарвинистские настроения времени Фицджеральда заставили его проигнорировать добродушный юмор Омара и углубить антитеологический настрой. Но персидские авторы всего на столетие позже Омара описывают его в терминах, вполне согласующихся с интерпретацией Фицджеральда. Мирсад аль-Ибад (1223) называет его «несчастным философом, атеистом и материалистом»; в «Истории философов» аль-Кифти (1240) он назван «не имеющим себе равных в астрономии и философии», но продвинутым вольнодумцем, которого благоразумие заставляет сдерживать свой язык; аль-Шаразури в XIII веке представляет его как нетерпеливого последователя Авиценны и приводит две работы Омара по философии, ныне утраченные. Некоторые суфии искали в четверостишиях Омара мистическую аллегорию, но суфий Наджмуд-дин-Рази осуждал его как завзятого вольнодумца своего времени.41

Под влиянием, возможно, науки, а возможно, стихов аль-Маарри, Омар с терпеливым презрением отвергал теологию и хвастался тем, что крал молитвенные коврики из мечети.42 Он принял фатализм мусульманского вероучения и, лишившись надежды на загробную жизнь, впал в пессимизм, который искал утешения в учебе и вине. Станцы cxxxii-iii Бодлианской рукописи возводят опьянение почти в ранг мировой философии:

то есть от одного конца неба до другого. Но когда мы замечаем, как много персидских поэтов воспевают подобные хвалебные речи бессознательному, мы задаемся вопросом, не является ли это вакхическое благочестие позой и литературной формой, как амбигендерные любви Горация?

Возможно, такие случайные четверостишия создают ложное впечатление о жизни Омара; несомненно, они сыграли незначительную роль в его восьмидесятипятилетней жизни. Мы должны представлять его не как пьяницу, расползающегося по улицам, а как старого эрудита, спокойно довольствующегося кубическими уравнениями, несколькими созвездиями и астрономическими картами и изредка выпивающего чашку с учеными товарищами, «рассыпавшимися по траве звездами». Похоже, он любил цветы со страстью народа, привязанного к иссушенной местности; и если верить Низами-и-Аруди, его желание лежать там, где цветут цветы, было исполнено.

В году 506 [1112-3] хиджры Умар Хайями и Музаффар-и-Исфизари собрались в городе Балх… в доме эмира Абу Са'да, и я присоединился к этому собранию. В этом дружеском собрании я услышал, как этот Доказатель Истины (Омар) сказал: «Моя могила будет в таком месте, где деревья будут осыпать меня цветами дважды в год». Это показалось мне невозможным, хотя я знал, что такой человек, как он, не говорит пустых слов.

Когда я прибыл в Нишапур в 530 [1135] году, то прошло около тринадцати лет с тех пор, как этот великий человек скрыл свой лик в пыли… Я пошел навестить его могилу…. Его могила лежала у подножия стены сада, над которой склонили свои головы грушевые и персиковые деревья; и на его могилу упало столько цветочных лепестков, что его прах был скрыт под ними. Тогда я вспомнил его слова в Балхе и разрыдался, потому что на всей земле, во всех областях обитаемого земного шара, я нигде не видел подобного ему».44

V. ЭПОХА СА'ДИ: 1150–1291 ГГ

Через пять лет после смерти Омара в Гандже, ныне Кировабаде, близ Тифлиса, родился поэт, гораздо более почитаемый в Персии. Как бы в противовес Омару, Ильяс Абу Мухаммад, известный впоследствии как Низами, вел жизнь истинного благочестия, строго воздерживался от вина и посвятил себя воспитанию детей и поэзии. Его роман «Лейла и Меджнун» (1188) — самый популярный из всех любовных историй в персидских стихах. Кайс Маджнун (то есть Безумный) влюбляется в Лайлу, отец которой заставляет ее выйти замуж за другого человека; Маджнун, обезумев от разочарования, удаляется от цивилизации в пустыню; только при упоминании имени Лайлы он возвращается к короткому рассудку. Овдовев, она присоединяется к нему, но вскоре умирает, а Ромео Кайс убивает себя на ее могиле. Перевод не может передать мелодичность оригинала.