Читаем Эмералд полностью

Под конец меня всего колотило, руки тряслись, пот ручьями струился по телу. Я уже не отдавал отчёт своим действиям, совершенно перестал ориентироваться во времени. Даже не помню, как удалось заставить себя остановиться. Если бы кто сказал, что простая замена предохранителя доведёт меня до такого состояния, я бы рассмеялся, но тогда было не до шуток – день безнадёжно испорчен, планируемый объём работ выполнен менее, чем на треть.

Стоило немного отдышаться, как внутри закипела злость. Мне хотелось просто взять и провалиться сквозь землю, забыть чёртову капсулу и больницу, сжечь своё имя, утопить в беспамятстве этот день и всю свою никчёмную жизнь. Я не понимал зачем вообще было создавать себе такие сложности – только раз поработал на выезде и без камер Системы контроля последовательности, как меня будто прорвало.

Я вернулся домой, ввёл на своём браслете код для «перезагрузки» – это позволяло мне действовать вне общегосударственного режима дня и не прерывать стрик. Ритуал перерождения предполагал три стадии: сперва подготовка места проведения, затем очищение тела и, наконец, особая медитация. Остаток дня я провёл, отдраивая до блеска свою квартиру. Когда с уборкой было покончено, город уже погрузился во тьму и затих. Я сменил постельное бельё, приготовил себе новую спальную пижаму, достал полотенце и отправился в душ на час-полтора, где основательно вымыл каждый член своего тела.

Оставался последний этап. Я прошёл на кухню, встал напротив стеклянной стены и прижал ладонь к её поверхности. Когда браслет находился в режиме «перезагрузки», при прикосновении выбранный тобой вид не сменяла городская панорама, как это бывало каждое утро – просто одно изображение переходило в другое. Как сейчас помню – перед глазами возник небольшой залив, сжатый в тиски обильно поросшими зеленью выступами берегов. По спокойной глади воды лениво дрейфовало несколько лодок. Издали они казались не больше клопа. Почти у самого стекла, справа, виднелась верхушка утёса, в тёмных щелях которого ютилась сочная растительность. Казалось, если убрать стекло, то можно будет шагнуть прямо на него.

Изображение почти сразу пришло в движение, выравнивая своё время под наши часы: солнце стремительно проваливалось за горизонт, вода, камни и зелень темнели, лодки прибивало к берегу, на небе стали проступать замысловатые созвездия.

Когда синхронизация завершилась, я закрыл глаза. Генератор ощущений с потолка кухни доносил до меня солёный запах моря, шум листвы и накатывающих на берег волн. Я сделал глубокий вдох, выдохнул, затем ещё раз и ещё – до тех пор, пока дыхание не стало идеально ровным. Легкие наполнялись воздухом и отправляли его вверх по горлу со всей горечью и тяжестью прошедшего дня. Грудь вздымалась и оседала. Мысли вторили ей, чутко следовали за каждым вздохом, каждым шумом, не складывались в слова. Человек, которым я только что был, обратился в звук и дыхание. Море и листья, плеск и шелест, вдох и выдох – это всё, что от меня осталось.

Через полчаса такой медитации я повернул свободную руку ладонью вверх и почувствовал, как моё прошлое – от рождения до этого самого момента – точно песок уходит сквозь пальцы. Когда в ней не осталось ничего, я произнёс про себя заветные слова: «Всё просто, всё предельно просто. Я начинаю новую жизнь, и у меня всё получится». Ритуал завершился.

Так, прокручивая его в памяти, я и не заметил, как уже шагал вдоль стены, окружающей территорию Центра здравоохранения.

На входе обрюзгший, седой и усатый охранник идентифицировал меня по браслету, внёс в него настройки доступа к тому отделу, где я работаю, и пропустил внутрь. Там же мне подмигнула изумрудно-зелёным глазом первая замеченная мной с момента выхода из дома камера. На уличные я старался не обращать внимание и заставлял себя думать, что всегда нахожусь под их взором. Опасался, что если попаду в «слепое пятно», то непроизвольно расслаблюсь и позволю себе лишнего. Впрочем, сегодня это было не столько из опасения, сколько по привычке.

Справа и чуть поодаль от пропускного пункта, возвышалась на постаменте огромная каменная чаша, одна сторона которой представляла собой головной мозг со всеми его выпуклостями, бороздами и извилинами, а барельеф другой, точно часовой механизм, изображал множество шестерёнок разного размера. Над чашей поднимала голову опутавшая её чёрная змея. Слева же, устремив свой взгляд на этот символ симбиоза медицины и искусственного интеллекта, восседал в кресле каменный Лектор. «Интересно, – подумал я – что он скажет, когда наконец очнётся от криосна и выйдет из здания?» Мне ясно представлялось воодушевлённое лицо нашего идейного лидера в момент осознания того, каким был тот невероятно долгий и тернистый путь, пройденный его последователями.