Читаем Эльванор (СИ) полностью

Вскоре к ней начали присоединяться другие антимаги: Биара быстро смекнула, что можно не просто спасать их от Аалналор, но еще и принуждать к службе. Таким образом ее влияние разрасталось, а идея поиска четвертого элемента пленяла разум все больше и больше. Не знаю, что именно сулит ей разгадка, но с каждым днем Биара становилась все одержимей, прилагая к поискам такое рвение, словно от этого зависит судьба всего мира.

На некоторые ее поступки я закрывал глаза, о других старался не думать. Биара никогда не переступала черту, после которой я бы навсегда отказался ей помогать, но даже та тонкая грань, вдоль которой она ходила, навевала на меня ужас и казалась неправильной.

Малшор умолк, переведя дух. Его лоб взмок, и виной тому была не только жара. Никс сочувственно вздохнула, мягко сжав руку в знак поддержки. Взглянув на нее, юноша блекло улыбнулся. Немного выждав, Никс спросила:

— Отчего ты не уйдешь от Биары? Ты сам сказал, что хватаешься за призрак того, кем она была когда-то. Зачем помогать, раз ее действия идут вразрез с твоими принципами? — Хотел бы я знать правдивый ответ. Наверное, просто не могу ее оставить. Понимаешь, она ведь действительно спасла меня, и за это я буду вовек благодарен. Ты и представить себе не можешь, какового это: когда все вокруг считают тебя сумасшедшим и твердят это так уверенно, что ты и сам начинаешь им верить. Биара же спасла меня от подобной участи. Она помогала, наставляла и позволила раскрыть свой дар — жить в гармонии с ним и самим собой. За это я никогда не смогу с ней расплатиться: совесть не позволяет бросить Биару, а потому я продолжаю хвататься за веру в то, что где-то там, глубоко внутри, еще осталась прежняя Биара, выручившая отчаявшегося паренька от пожизненного заключения в доме душевнобольных. Понимаю, что звучит глупо и наивно, но это так. — Да нет, не сказала бы, что глупо… — произнесла Никс, уткнувшись подбородком в колени. — Обязывающее нас чувство долга иногда творит вещи похуже, чем привязанность к кому-то вроде Биары. — Говоришь так, будто знаешь по собственному опыту. — К сожалению, — глухо отозвалась девушка. Немного помолчав, она продолжила, хоть с каждым взмахом говорить было все трудней: — Тарин Мейерс… Моя мать. Наверное, со стороны она казалась образцовой: все детство я не могла продохнуть от дополнительных уроков, классов и занятий, на которые она меня записывала. Разумеется, все они были выбраны ею. — Никс горько хмыкнула. — Пожалуй, я сейчас звучу как избалованный и обиженный на весь мир ребенок? Это не совсем так. Когда я упрашивала Тарин выделить время на парочку хобби, интересных мне, поначалу она приводила аргументы, почему в них нет смысла, а после попросту говорила, что это нелепица, на которую не стоит тратить время — в отличии от выбранных ею занятий.

Помнится, однажды, когда я особо настойчиво просила записаться на уроки рисования, Тарин не выдержала и поколотила меня… Интересно, это был первый раз?.. Нет, точно не он. Впервые мне досталось, когда я спросила об отце. Мы жили бедно, жилье было небольшим, и в детстве я обшарила его вдоль и поперек. Что удивляло меня больше всего, так это отсутствие каких-либо упоминаний об отце. Ни фото, ни записки — ничего. Я даже имени его не знала. Когда спросила об этом мать, она так рассвирепела, что влепила мне звонкую оплеуху, от которой голова болела несколько дней. Больше я об отце не спрашивала.

Самым тяжелым оказалось то, как Тарин умело сменяла гнев на милость, так что я не могла сориентироваться во всем, что происходило. Вот она избила меня за неудовлетворительную оценку в школе, а потом, в тот же вечер, ведет в парк и угощает сладостями. Мне казалось, что разум разрывают на части. Впрочем, долго это не продолжалось.

Чем старше я становилась, тем реже Тарин проявляла заботу, и тем жестче становились ее наказания. Правда, к тому времени я почти приспособилась: умела быть незаметной, никогда не встревала с ней в конфликты, вовремя замолкала и напрочь отучилась отстаивать свое мнение. Самым трудным для меня оказалось подавлять чувства. Злость, обиду, гнев — все это приходилось хоронить внутри и ни в коем случае не выказывать, иначе было бы худо. Особенно сложно пришлось в подростковые годы, когда я достаточно подросла, чтобы хотеть поступать по-своему, но недостаточно для того, чтобы дать ей отпор.