Читаем Елизавета Тюдор полностью

Главным препятствием были его стойкая неприязнь к протестантизму и уступка, которой французы требовали для него в религиозной сфере, — право открыто исповедовать свою веру с соблюдением всех необходимых публичных церемоний. Английская сторона считала возвращение «папистских» обрядов совершенно неприемлемым, и переговоры застопорились. Напрасно Екатерина Медичи и старший брат убеждали герцога в прелестях брака с той, кого Карл IX называл «самой прекрасной женщиной в мире». В другое ухо Гизы и происпанская партия нашептывали ему обратное. Напрасно Карл и королева-мать подкупали Лейстера, чтобы он склонил свою госпожу допустить католическую мессу при ее дворе. С чисто французской непосредственностью ему за это предлагали устроить его брак с принцессой Клевской, от которой Анжу пришлось бы отказаться в случае успеха в Англии, или даже утешиться с последней очаровательной любовницей герцога — мадемуазель де Шатонеф, всерьез полагая, что такой обмен дамами сердца между двумя мужчинами не только возможен, но и справедлив. Тем не менее из этого ничего не получилось. Усиление католической реакции во Франции все больше волновало английских протестантов, и, когда переговоры о браке их королевы с Анжу прервались, чтобы больше не возобновиться, Англия возликовала.

Несмотря на отсутствие ощутимого результата, две женщины — королева-мать и «королева-девственница» — не считали время потерянным зря. В апреле 1572 года Франция и Англия подписали в Блуа договор об оборонительном союзе и взаимопомощи; Франция, кроме того, отказывала отныне в поддержке Марии Стюарт и признавала status quo в Шотландии. Обе королевы умели извлекать выгоду даже из неоправдавшихся надежд.

Во втором раунде Екатерина поставила на своего младшего сына, герцога Алансонского, и партия возобновилась, затянувшись на целых десять лет. Несмотря на то что разница в возрасте между ними была еще более пугающей, Елизавета, как всегда, кокетничала и требовала детального отчета о внешности нового претендента, который, как она слышала, недавно перенес оспу. Ей донесли буквально о каждой щербинке, подмеченной английскими дипломатами: где они расположены, какой глубины, не деформируют ли нос и насколько обезображивают лицо. Отзывы были скорее обнадеживающими: оспины подживали, и у юнца уже начинала пробиваться борода, обещавшая скрыть их. Он оказался недурен собой, имел мужественные повадки и, как показало время, был чертовски хитер. В сравнении с братом Алансон имел два преимущества. Во-первых, он заигрывал с протестантами у себя дома и был готов принять любые условия в отношении религии, а во-вторых, горел желанием добиться руки стареющей английской леди. Как третий младший сын в королевской семье, он имел лишь призрачные надежды на французский престол, поэтому находил, что английская корона и Лондон «стоят обедни».

Молодой человек начал весьма напористо. В начале 1572 года в Лондон прибыл его посол Ла Моль — галантный и обворожительный, осыпавший Елизавету учтивыми комплиментами и окруживший ее изысканными ухаживаниями, которые должны были служить лишь прелюдией к роману с его господином. Француз совершал массу тонко рассчитанных куртуазных глупостей, которые так льстили королеве, выпрашивал и похищал для Алансона ее перчатки и подвязки, чтобы герцог насладился этими маленькими интимными трофеями. Она благосклонно принимала пылкие письма своего молодого поклонника с изъявлениями жгучей страсти, не обольщаясь, разумеется, на счет их искренности. Но ей всегда нравилось иметь дело с теми, кто знал правила игры и умел находить нужные слова. Ей впервые достался достойный партнер для брачных интриг. Через Ла-Манш летели все более нежные приветы. Они и вправду могли стать неплохой парой, эти два хитреца.

Их роман в письмах прервали страшные события во Франции, где в ночь накануне праздника святого Варфоломея католики учинили резню гугенотов. Протестантский мир содрогнулся. Среди англичан, оказавшихся во время этой кровавой драмы в Париже, был молодой Филипп Сидни — племянник Лейстера, в будущем один из лучших английских поэтов. Он, как и другие английские дипломаты, к счастью, не пострадавшие, вынес из этого кошмара стойкую неприязнь к правящему дому вероломных Валуа, которых не без оснований обвиняли в потворстве убийцам. Гнев и ужас дипломатов разделяла вся Англия.