Читаем Елизавета Тюдор полностью

В 1571 году личный представитель Екатерины Медичи — флорентиец Гвидо Кавальканти — начал кулуарные переговоры с Лейстером относительно брака между королевой Англии и братом французского короля герцогом Анжуйским. Анжу был скользкой наживкой. Англичанам дали понять, что принцу крови из династии Валуа просто необходимо найти себе партию, трон и домен где-нибудь за пределами Франции, и если он не приглянется Елизавете, то может вполне подойти ее сопернице — Марии Стюарт. Граф поддержал идею англо-французского союза. Подход к самой королеве осуществлял уже новый французский посол в Лондоне Ла Мот Фенелон. Выждав время, в одной из непринужденных бесед с Елизаветой он искусно завел разговор на деликатную тему, и королева, прекрасно понимая, куда он клонит, со вздохом сожаления призналась, что раскаивается из-за того, что не позаботилась о замужестве и потомстве раньше. Правда, тут же добавила она, брак в ее возрасте привлекает ее только из политических соображений, поэтому, если она изберет себе супруга для продолжения рода, это непременно должен быть представитель царствующего дома. Французский посол немедленно и очень кстати «вспомнил» о герцоге Анжуйском — «самом совершенном принце в мире и единственном, кто достоин сочетаться с ней браком». Елизавета при этом была прекрасно осведомлена, что герцог — убежденный католик и едва ли придется ко двору в Англии, кроме того, он намеревался жениться на принцессе Клевской и весьма прохладно относился как к планам матери женить его на англичанке, так и к самой невесте, о которой он, по его словам, слышал, будто «она не только стара, но у нее еще и больная нога».

Ни один из потенциальных супругов не был искренне заинтересован в этом браке, но сам процесс переговоров, в ходе которого Англия и Франция учились лучше понимать друг друга, был важнее результата. Елизавета по обыкновению жеманничала: «Я пожилая женщина, и мне было бы неловко говорить о муже, если бы это не делалось ради наследника. В прошлом за мной ухаживал кое-кто, кто скорее хотел жениться на королевстве, чем на королеве, как часто случается с великими, которые вступают в брак, не видя друг друга». Поэтому, намекала она послам, ей хотелось бы прежде увидеть претендента. Это привносило в политическую сделку личностную нотку и создавало впечатление, что она все-таки намеревается выйти замуж и ей небезразлично, как выглядит будущий супруг. Отзывы, кстати, были весьма разочаровывающими: молодой человек не блистал ни внешностью, ни иными достоинствами. Венецианский посол аттестовал его как человека, «полностью подчиненного сладострастию, натертого парфюмерией и духами. Он носит на пальцах два ряда колец и серьги в ушах… Он очаровывает и обольщает женщин, не жалея для них самых дорогих украшений…». Но Елизавета не придавала значения подобным вещам и позволяла себе посмеиваться над сомнительной французской нравственностью, показывая, что это ее не слишком тревожит. Когда Ла Мот Фенелон, как заезжий коммивояжер, рекламирующий заведомо недоброкачественный товар, напыщенно заявил, что тот, кто ищет счастья в браке и ждет верности и постоянства от мужа-консорта, должен обратиться к принцам из дома Валуа, королева немедленно отпарировала двумя знаменитыми именами их любовниц — Детамп и Валентинуа. Разница в возрасте жениха и невесты вызывала сомнения, но тоже не была главным препятствием. Зная свою госпожу, Лейстер на ее замечание: «Но он всегда будет моложе меня!» — с усмешкой ответил: «Тем лучше для вас!» Тем не менее этот щекотливый вопрос муссировался при дворе, что не давало покоя той, которая жаждала обожания и восхищения своей красотой и вечной молодостью тем сильнее, чем быстрее они покидали ее. Однажды Елизавета поставила себя в неловкое положение, спросив у своей подруги леди Кобэм ее мнение о возможном браке. Та прямолинейно ответила, что «те браки удачнее, где партнеры одного возраста или около того, а не те, где между ними большая разница в летах». Это уязвило королеву. «Чушь, — бросила она, — между нами всего каких-то десять лет разницы!» Она ошиблась еще ровно на десять лет. Но этот всплеск негодования был вызван скорее нежеланием стареющей женщины признать свой истинный возраст, чем заботой о том, как заполучить Анжуйца.