Читаем Эликсир ненависти полностью

— И ничто иное, — заверил его старый доктор. — Вот он у меня, надежно заточённый. Правда, всего только унция с половиной. И пока что я не смог получить больше на основании, на котором образуется этот раствор. Если быть откровенным, то на последней стадии мне помогло немного удачи, пока неуловимая реакция. Если бы это погибло, не уверен, смог ли бы я выработать его вновь. Но, пока это у меня сохраняется, я могу увеличивать количество медленными и тщательными дистилляциями. Так что вы догадываетесь о ценности того, о чем столь страстно молили?

Деннисон кивнул.

— Да, — хрипло ответил он. — Это жизнь.

— Сама жизнь, — подтвердил Иль Веккьо, поднимая сосуд. — Жизнь в немногих малых каплях. И это мое. Как и Фауст, я знаю тайну, но, в отличие от него, я не отдавал в обмен за нее душу. По крайней мере, пока. Нет, мне только пришлось произвести около двенадцати тысяч экспериментов и довести их до конца, следуя строго научному методу. Итог оправдал нечеловеческий труд. Смотрите, теперь я покажу вам само вещество! — Улыбаясь, он взял с полки градуированную пробирку. Тщательно осмотрел ее. Прополоскал дезинфицирующим раствором, который смыл дистиллированной водой. Затем, поставив близ себя, начал отворачивать золотую крышку сосуда.

— Алкагест! — воскликнул он. — Да, я назвал его именем, которое Парацельс дал воображаемому всеобщему элементу. Идея вообще-то была ошибочной, ибо нет и не может быть субстанции, которая бы и преображала низкие металлы в золото, и обновляла бы также протоплазменный уршлейм, который лежит в основании всяческой жизни. Мысль Парацельса о том, что жизнь огонь, а тело род горючего, никоим образом не верна. Я доказал, что жизнь сама по себе тоже материальна. А вот горючее, оно начисто сжигает шлаки и освобождает тело от боли, упадка и смерти на веки вечные. — Говоря, он закончил снимать крышку. Затем уверенной рукой уронил в пробирку ровно семь капель блистательнейшей, поразительнейшей жидкости. Золотая, как и сосуд, с радужными переливами, она покоилась, несравненная в своем великолепии, на дне пробирки из кремниевого стекла.

— Видите? — спросил Иль Веккьо. — Можете ли вы подсчитать ценность этого вещества? Можете оценить, какие сокровища потоком захлестнут меня, если я поведаю о нем миру и соглашусь его продавать? — Он поднес пробирку к свету и стал поворачивать туда и сюда. — Миллионеры, короли, императоры, вы представляете себе, как они совершают ко мне паломничество, выказывают почтительность и делают мою жизнь невыносимой? Разве вас удивляет, что кроме Уитэма и вас, который пришел ко мне от него, я не открыл этого ни одной живой душе?

Американец, которому стало нехорошо от переполнивших его чувств, оперся о край длинного стола и непроизвольно протянул руку, как будто намереваясь схватить пробирку. Но старик предостерегающе покачал головой.

— Нет, нет! — вскричал он. — Вы не понимаете! Вы не осознаете до конца, какие опасности заключены в этом веществе. Даже я пока не знаю, как много или как мало его требуется, чтобы сделать процесс жизни статичным или повернуть угасание вспять. Я должен принести в жертву великое множество морских свинок, делая им подкожные инъекции этого раствора, прежде чем полностью все установлю. Наберитесь терпения. — И он начал переливать жидкость обратно во фляжку. — Видите ли, — добавил он, — я не могу долго оставлять его в контакте с воздухом, ибо вещество очень летучее.

— Вы… вы… не можете дать… — пробормотал гость.

— Да как я могу? — удивился Иль Веккьо, вновь заворачивая крышку. — Будьте благоразумны, мой друг, и будьте удовлетворены. Ведь вы увидели то, чего еще не видели глаза ни одного человека, кроме меня. Разве этого мало?

— Но послушайте!..

— Нет, нет, что угодно, только не это! Во имя науки! Невозможно!

— Это ваше последнее слово?

— Ну, ну, где же ваша профессиональная этика? Ведь не можете же вы действительно просить у меня Алкагест? Мой дом ваш, мой сад, мой стол, моя библиотека, все, что я имею, но даже я отказался бы купить себе новую молодость такой ценой, выпив это.

— Значит, вы станете возиться с морскими свинками и кроликами и отказываетесь сделать меня вашим подопытным? Отказываетесь спасти мою жизнь?

— Дело не в этом, — ответил старик, теперь показывая некоторое раздражение. — Как может быть, чтобы человек, умственно развитый, как вы, настолько меня не понимал? Кох или Пастер с новой сывороткой, Эрих со своим 808-м, неужели вы считаете, что они могли бы применить свои открытия, как следует их не разработав, пытаясь помочь одному человеку? Разве весь мир не осудил бы и не проклял их за такой поступок? Ждите. Наберитесь терпения. Посмотрим. Если вы, как я надеюсь, ошибаетесь касательно вашего состояния и согласитесь погостить у меня несколько месяцев, кто знает, что может случиться? Успокойтесь, мой друг, и мы посмотрим.