Они допоздна обсуждали этот вопрос, уже серьезно. Выпив перед этим вина. Или настолько серьезно, насколько были способны — поздняя ночь, оба слегка под мухой. И пришли к единому мнению: хотя оба не имеют ни малейшего понятия, насколько это трудно — переехать в другую страну, убраться вон из Вашингтона им будет легко.

— Но почему именно в Люксембург? — спросила она. Чужие страны в ее представлении выглядели, как Прованс или Умбрия, Лондон или Париж, может быть, как Прага, Будапешт или даже Стамбул. Романтические места, куда они — да и вообще все люди — хотели бы поехать. Люксембурга в этом списке не было, да и не только в этом. Никто не мечтает жить в Люксембурге.

— А ты, случайно, не знаешь, — спросила она, — на каком языке там говорят?

— Он называется люксембургским. Это диалект немецкого с французскими заимствованиями.

— Не может быть!

Он поцеловал ее в шею.

— Может. Но там говорят и на немецком, на французском и на английском. Это такое международное сообщество. Так что вовсе не нужно учить этот люксембургский диалект.

— У меня же рабочий язык испанский. И еще я год занималась французским. Но свободно говорю только по-испански.

— Не беспокойся. С языком никаких проблем не будет.

Он снова поцеловал ее, провел рукой по животу, потом чуть ниже и начал задирать ей подол. Дети были в гостях у своих друзей.

— Доверься мне.

Глава 2

Кэтрин видела их множество раз — в международных аэропортах, с горами дешевых чемоданов; эти лица со смешанным выражением беспокойства и обалдения, этих вымотанных, уснувших детишек, этих папаш, тискающих в ладонях пачки красных или зеленых паспортов, резко отличавшихся от американцев, чьи паспорта были синими.

Это были иммигранты, они вселялись в страну.

Она видела, как они вылетали из аэропорта в Мехико-Сити, приехав туда на автобусе из Морелии или Пуэблы, или же пересаживались там, прибыв авиарейсами из Кито или Гватемала-Сити. Она видела их в Париже, когда они прибывали туда из Дакара, Каира или Киншасы. Она встречала их в Манагуа и в Порт-о-Пренсе, в Каракасе и Боготе. Куда бы ее ни заносило, она видела, как они отъезжали.

И наблюдала их, прибывающих в Нью-Йорк и Лос-Анджелес, в Атланту и Вашингтон, в финале долгого и трудного пути, вымотанных, измученных, но еще задолго до конца своего эпического переезда.

А теперь она стала одной из них.

Отныне все это относилось и к ней — сейчас она сидела в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Позади возвышалась гора из восьми огромных разномастных чемоданов. Она и раньше видала подобные гигантские вместилища и всегда удивлялась. Разве человеку в здравом уме придет в голову покупать такие неподъемные сундуки?! И вот теперь она знает ответ: придет тому, кто намерен упаковать все свое барахло, к тому же одним махом.

К этой куче из восьми чемоданов лепились четыре саквояжа и сумка, а также два портфеля с компьютерами и два маленьких детских рюкзачка; плюс к тому куртки, плюшевые медведи и пакет с шоколадными батончиками и фруктами, как свежими, так и подсушенными, и с коричневыми драже M&M’s — более популярные цвета были съедены еще до того, как они долетели до Новой Шотландии.

Теперь все это было ее — и она тоже сидела, судорожно сжимая в руке синие паспорта своей семьи, отличные от немецких цвета старого бургундского, и выделялась на общем фоне не столько синим винилом их обложек, сколько тем, что местные не сидят у горы чудовищного багажа, вцепившись в документы.

Теперь и она не понимала, что говорят вокруг на неизвестно каком языке. После семичасового перелета, поспав всего пару часов, она сидела здесь с опухшими глазами, измотанная, голодная, замученная тошнотой, возбуждением и страхом.

Такой она стала: иммигранткой, вселяющейся в чужую страну.

Первым делом она заставила себя привыкнуть к фамилии Декстера. Призналась себе, что девичья, ее профессиональная фамилия теперь ей совершенно не нужна. Поэтому отправилась в соответствующий отдел муниципалитета округа Колумбия, заполнила соответствующие бланки заявлений и заплатила соответствующие деньги. Заказала новое водительское удостоверение и быстро оформила новый загранпаспорт.

Она сказала себе, что людям гораздо легче маневрировать в бюрократических лабиринтах католической страны, если у мужа и жены одна фамилия. Она уже рассталась со всем, что имело отношение к ее прежней сущности, — все это лишь внешние проявления, прикрывающие более сложные истины, упрятанные поглубже; а фамилия, как она решила, просто незначительное дополнение.

Так что отныне она именовалась совсем иначе — Кэтрин Мур. И решила представляться Кейт. Дружелюбная, легкая в общении Кейт. А вовсе не суровая и серьезная Кэтрин. В этом новом имени было нечто приятное — теперь она Кейт Мур, человек, знающий, как хорошо живется в Европе.

В течение нескольких дней она пыталась про себя озвучить другой вариант — Кэти Мур, но пришла к заключению, что это имя персонажа из детской книжки или предводительницы группы фанатов-болельщиков.