Читаем Экивоки полностью

Женщине с тростью вывозят на каталке оставшиеся вещи. Она хватает их неловко. Большие мужские семейные трусы падают на пол. Никто не обращает внимания, ведь в этом месте выворачивается куда более интимное и сокровенное – больное человеческое нутро. Женщина тихо уходит. На ее место садятся две женщины в куртках «Скорая помощь». Одна достает флакончик с каким-то укрепляющим маслом, мажет ногти. На указательных пальцах нарисованы золотые звездочки, остальные ногти просто бордовые. Сейчас так модно. Вскоре их вызывают.

– У вас все в порядке с желудком. И анализы хорошие, – втолковывает невысокий врач, склоняясь над сидящей женщиной так, как папы склоняются над дочкой в песочнице.

– Почему же болит так сильно?

– Я не знаю, организм большой, а я всего лишь хирург, – он говорит так, как мог бы сказать Бог, который заглянул на Землю спустя тысячу лет со дня сотворения, и ничего не узнал, кроме фигового листочка. – Сейчас выпишем вам направление.

Грузный сын завозит мать в палату, выходит оттуда с пустым креслом-каталкой.

– Сколько ждать обследования? Час, два, пять? – говорит он вышедшему за ним врачу. – Вы скажите, я подожду, сколько надо. Я никуда не уйду. Я буду сколько угодно ее ждать, сколько потребуется. Вы только скажите. Скажите только. Я подожду.

***

Моя первая любовь, одноклассник Сережа, женился на моей тезке и однофамилице. Уже почти 30 лет прошло со школы, а я почему-то об этом думаю. Может, время сделало какую-то странную петлю, и я вторая до сих пор живу в маленьком степном городке с любовью всей моей жизни, наверняка, потолстевшим и полысевшим. И его даже нет в «Одноклассниках», чтобы я могла увидеть сегодняшнего. Может, это меня так берегут – чтобы не увидела на фото рядом с ним себя, потолстевшую и постаревшую?

***

Скажешь кому-нибудь, мол, спина болит, все пожмут плечами и ответят: всем трудно, вот Марии-Антуанетте вообще голову отрубили от спины и ничего, не жаловалась потом. А как скажешь, мол, люмбаго одолело, все сразу смотрят как на культурного человека. Но на всякий случай отходят подальше. Вдруг заразное!

***

Спрашиваю у продавца, чьи, мол, апельсины. А то египетские я не люблю, жесткие они. Он говорит, мол, 140 рублей. Я говорю, мол, вижу ценник своими прекрасными глазками, а апельсины чьи. Он говорит, мои апельсины, купите, будут ваши. Купила. Теперь мои.

***

Мужик на трамвайной остановке стал всех поздравлять с Днём св. Валентина. «Любите, граждане, друг друга, и будьте любимы. С праздником», – сказал он. Народ молча томился в ожидании тройки. Мне стало неловко. «И вас с праздником», – пискнула я. «Да уж отлюбил я своё», – горько и торжественно произнёс мужик и зачем-то развёл руками, как рыбак, показывающий размер рыбы своей мечты. «Да вы ещё ого-го!» – подбодрила я его. Он ушёл, насвистывая «Сердце красавиц» и, похоже, улыбаясь. Тут и трамвай пришёл и вобрал в свои стылые, хлюпающие недра всех – и отлюбивших, и ещё не начинавших, и уже влюблённых. И меня тоже.

***

Забыла сотовый телефон дома. Придя на работу, решила в этом убедиться и набрала свой номер с рабочего телефона. Задумчиво послушала длинные гудки. Углубилась в работу. Через час вспомнила, что куда-то не дозвонилась. Нажала кнопку повтора вызова. Слушала длинные гудки, уже подспудно раздражаясь. Еще через час вспомнила, что куда-то не дозвонилась, опять нажала кнопку. Через восемь гудков я возопила на всю редакцию: «Когда же они возьмут трубку?! Рабочий день в разгаре!» Сижу и пышу гневом. Потом думаю: стоп, а куда же я звонила?

***

На Байкале особенный холод. Не мертвящий, склизкий городской мороз, от которого лязганье трамваев становится скрежетом; влажные рельсы гасят искры на поворотах. Не крепкий, сытный и сухой мороз таежной деревни, пахнущий дымом; опасный – он держит человека на поводке жилища.

На Байкале холод живой. Животворный. Он там всегда, даже в июльский зной, тогда поднимается со дна вместе с толщей воды и дышит. Но зимой от холода не скрыться, особенно когда встаёт лёд. Прозрачный или мутный, черный, синий, лазоревый, белый, с сотнями оттенков, с десятками названий и с единым вкусом обжигающей свежести. На Байкале зимой холод вездесущ – в дыхании воздуха, в прикосновении льда; от сверкающих видов стынут глаза, в них словно образуется льдинка, преломляющая пространство. Ветер обнимает за плечи гибкими пальцами, которые чувствуются даже через самую теплую куртку. Мороз обжигает будто кипятком – в какой-то момент разница в ощущениях исчезает.

От байкальского холода не избавиться, нырнув в кафе, на турбазу или в маршрутку, потому что он живет и там – сквозняком, ознобом, в любую щель сунет длинный, извилистый язык и лизнет. После льда Байкала меня всегда долго трясет, даже в самом теплом помещении – организм не сразу отдает особенный холод, который, кажется, творит какое-то важное дело, меняя тонкие настройки. Именно за этим я хожу на лёд – жить и меняться.

***