Читаем Эй, Нострадамус! полностью

Она запрокинула голову и набрала воздуха, как оперная певица. Но только вместо арии из уст Эллисон вырвалось: «Привет! Я в стране грез, и у меня здесь лучший столик». Она повторила фразу, потом расслабилась и уже своим обычным тоном произнесла: «Вот что я слышала».

«Привет! Я в стране грез, и у меня здесь лучший столик».

Это была расхожая шуточка Квакуши, которую мы с Джейсоном повторяли перед сном. Слова разрывали меня на части: хотелось и плакать, и смеяться; лицо словно превращалось в чужое, а от чувств готова была лопнуть голова.

– Мне повторить? – спросила Эллисон.

– Нет! – Я чуть не закричала. Попросив Эллисон приглядеть за детьми, я выбежала из кафе и нырнула в туалет, где долго сидела и плакала. К чести рода человеческого, ко мне несколько раз стучались и спрашивали, не надо ли чем-то помочь. Только чем тут поможешь? Здесь, на унитазе, я наконец поняла, что Джейсон скорее всего мертв. Думать иначе – значит обманывать саму себя. Сколько же сил стоило мне держаться – во имя Барб, детей, Реджа, матери Джейсона… Никому больше не приходится каждый день заходить в квартиру, где на кухонной стойке, рядом с вазой для фруктов, пылится мужской бумажник с кредитками внутри. Или где в ванной трескается забытый кусок апельсинового мыла. Я изо всех сил пытаюсь сохранить видимость присутствия Джейсона. Но каждый раз, когда я возвращаюсь с работы, от Джейсона в квартире остается все меньше и меньше. Его одежда вряд ли ему уже пригодится, а раздать ее не хватает сил. Поэтому я храню все его вещи. Чищу его ботинки, чтобы они не смотрелись такими… мертвыми. Держу бумажник рядом с вазой, чтобы когда-нибудь Джейсон пришел и воскликнул: «Надо же! А вот и мой бумажник!»

Нет, вы только послушайте меня! Я схожу с ума. Я клялась себе, что не расклеюсь, буду стойкой и выдержанной. Все зря.

В дверь кабинки постучала Эллисон и сказала: ей очень жаль, но она должна идти. Я умоляла ее остаться. Она ответила, что не может.

– Я попросила девушку у входа на игровую площадку, чтобы она присмотрела за детьми, пока вы не вернетесь.

– Спасибо.

Я не дура. Я знаю, что существует мир, который развивается по своим законам. Я знаю, что в мире есть войны и бомбежки, деньги и зависть, гордость и коррупция. Но я не чувствую себя причастной к этому миру. И не знаю, смогла бы даже при желании в него влиться. Я живу в квартире на далекой окраине далекого города. Здесь часто льют дожди. Когда кончаются продукты, иду в магазин. Иногда тут ремонтируют дороги, прокладывают синие пластиковые трубы, насыпают разные кучи щебня – и я едва не схожу с ума, когда думаю, сколько людей обеспечивает наше существование. Откуда, скажите на милость, берется щебень? Где делают синие трубы? Кто роет ямы? Как получилось, что все согласились это делать? Аэропорты вообще меня поражают. Эти люди в комбинезонах, бегающие взад-вперед, делающие какую-то важную, специальную работу… Не знаю, как движется мир – знаю только, что движется. И с меня этого довольно.

Воскресенье, 19.00

С минуты на минуту вернется Барб, так что продолжу писать уже дома – на древнем компьютере чуть ли не с бензиновым приводом. Позвонила Реджу, позвала его на ужин. Мне сейчас ужасно не хватает семьи. Пусть мои собственные родственники разъехались по всей стране – ничего, родственники Джейсона тоже сойдут. С удовольствием позвонила бы маме Джейсона – она в доме престарелых. Но когда она в норме, с ней очень приятно общаться, а когда не в себе (вот как сейчас, например), разговаривать с ней – все равно что слушать шум деревьев в ветреную погоду.

И к подружкам не сходить. Они либо повыходили замуж и разъехались, либо просто куда-то уехали. Можно, конечно, им позвонить… Только они напуганы исчезновением Джейсона и боятся об этом разговаривать. Все жалеют меня. Хотя не знаю, может, им даже нравится слушать, как плохо бедной Хэттер.

– Никаких новостей? – спросят они по телефону.

– Никаких.

– Совсем?

– Совсем.

– Понятно. Ну а чем ты занимаешься?

– Да так, работаю.

– А…

– Ну…

– Ну, до встречи.

– Пока.

Я прочесала свою память самым частым гребнем, но так и не нашла даже маленького единого намека на то, что Джейсон был как-то связан с преступным миром. (Этим можно было бы объяснить его исчезновение.) Я видела множество убийц, и что бы там ни говорили по телевизору, типа «Он был всегда таким тихим, спокойным, добрым соседом», скажу одно – у убийцы всегда горит смертельный огонь в глазах. Их души пропали. Или на что-то сменились, как в фильмах про инопланетян, вселяющихся в людей. На судах убийцы всегда старались поймать мой взгляд. За время месячного заседания я, может, разок взгляну на скамью подсудимых – и сразу же встречаюсь с ними глазами. Так что нет, Джейсон не убийца. Я смотрела ему в глаза. У него была чистая душа.