Читаем Эй, Нострадамус! полностью

Несколько раз я решался выбраться на свет, но, куда бы ни шел, вокруг меня вечно возникали эмоциональные завихрения. Женщина в магазине ни с того ни с сего зарыдала и бросилась мне на шею – насилу удалось вырваться, и только с номером ее телефона в руке. В другой раз в центре города ко мне пристроилась группа размалеванных девчонок-панков; они ходили по пятам и то и дело трогали мои следы на асфальте, будто от них исходило какое-то тепло. Баскетбол в школе стал недосягаемой мечтой. Никто не звонил, не просил прощения за предательство. Когда в четверг к нам пришел директор, на заборе уже висело объявление о продаже, а дом все еще был измазан яйцами и исписан угрозами и проклятиями. Мама впустила директора, спросила, не хочет ли он кофе, усадила за кухонный стол с чашкой в руке, а потом взяла меня за руку, тихо вывела через гаражную дверь, и мы отправились за покупками. Вернулись только через несколько часов, и директора к тому времени уже и след простыл.

Неделей позже, когда я, вооруженный металлической щеткой, шлангом и посудомоечным средством, пытался счистить яйца и краску со стен дома (белки и жиры так глубоко впитались в дерево, что я работал впустую), к воротам подъехал микроавтобус, набитый аккуратными роботами из «Живой молодежи». Их было четверо, под руководством проныры Мэтта. На каждом – бесполые джинсы, которые, видимо, кроят специально для «Молодежи». При виде их загорелых лиц в памяти всплыли слова из старого буклета: «Солнце дарит загар, с солнцем радостно нам. В «Живой молодежи» мы не только заботимся о подрастающем поколении – мы еще и весело проводим время!»

Мне нечего было им сказать, и я отвернулся, как отвернулся бы Редж от группы сатанистов с гремящей рок-музыкой.

– Трудишься? – начал Мэтт. – Ты не появлялся в школе, и мы решили тебя навестить.

Я молча тер стену проволочной мочалкой.

– Всем нам пришлось несладко в последнее время.

Я повернулся:

– Пожалуйста, уезжайте.

– Но, Джейсон! Мы ведь только приехали!

– Уезжайте.

– Да ладно, перестань…

Я окатил их водой из шланга. Они не сдвинулись с места.

– Ты расстроен, – сказал Мэтт. – Это понятно.

– Вы хоть представляете степень своего предательства?

– Предательства? Мы всего лишь помогали полиции!

– Знаю я о вашей помощи! Наслышан!

Несмотря на шланг, четверка приближалась. Чего, интересно, они хотели? Похитить меня? Обнять? Положить на голову бронзовые пальцы, провозгласить исцеленным и вернуть в ряды своей паствы?

Этого я так и не узнал. Прогремел выстрел, за ним другой, потом еще – это мать стреляла из отцовской винтовки со второго этажа. Пули оставляли в земле глубокие кратеры. Еще пара выстрелов – и фары микроавтобуса со звоном разлетелись.

– Слышали, что сказал Джейсон?! Вон отсюда! Сейчас же!

Их как ветром сдуло, а полиция – не знаю уж почему – так и не приехала на звуки стрельбы.

Вести о мамином ружье наверняка уберегли нас от многих незваных гостей. Другие приходили все равно: газетчики, бывшие приятели, позабывшие про нас в первые две недели после трагедии, девочки из «Молодежи», оставлявшие у забора цветы, открытки и пироги (все съестное я аккуратно разворачивал и кидал в кусты для енотов). Дальше калитки мы не пустили ни одного, а через месяц мама наконец продала дом, и мы переехали к тете в Нью-Брансуик.

Мысли едва ворочаются в голове. Уже поздно, но Джойс никогда не откажется от прогулки.

Только переступил порог. Стоит сухая теплая ночь – моя любимая погода, большая редкость для здешнего климата. Выгуливая Джойс, я увидел точь-в-точь такую машину, что была у миссис Энвей, матери Шерил, – «крайслер ле-барон» с отделанным под дерево кузовом. Машина, может, неплохо смотрелась в первую неделю после покупки, но с годами жара, мороз и соленый морской воздух превратили ее в развалюху, на которой разъезжают в фильмах о последствиях ядерной войны.

Миссис Энвей написала мне после того, как мы переехали. Письмо пришло на наш старый адрес, и его переслали тете. Оно и сейчас со мной – одна из немногих реликвий того времени. Вот что там было написано:

Дорогой Джейсон!

Мне ужасно стыдно за то, что пишу тебе только сейчас. После смерти Шерил наш разум помутился. Мы верили досужим болтунам и не слушали голоса собственного сердца. Мы отвернулись от тебя в трудную минуту, и теперь нам – мне, Ллойду, Крису – стыдно лишний раз взглянуть на себя в зеркало. Я не призываю простить – я всего лишь хочу, чтобы ты понял.