Читаем Эй, Нострадамус! полностью

Это был один из наших любимых фрагментов, где действовал цыпленок Генри Цыпкади, наследник компании «Зерна Цыпкади». Жизнь Генри проходила в семнадцатом ряду местного рынка, где он приветствовал проходивших словами: «Здравствуйте. Добро пожаловать в семнадцатый ряд. Меня зовут Генри Цыпкади. Не хотите ли отведать продукцию компании „Зерна Цыпкади“?» Иногда Генри сидел на жердочке перед зеркальцем, и каждый раз, когда, качаясь, видел в зеркальце свое отражение, говорил: «Здравствуйте!» Генри не понимал, что такое зеркала и отражения. А когда другие персонажи принимались ему объяснять, он просто пропускал их слова мимо ушей. Сущая глупость.

И теперь вот Эллисон сидела в ресторане, возле других стариков и их жирной пищи, и повторяла: «Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте!» Хоть она и ведьма, но приносит счастливые вести.

— Что-нибудь еще?

— Ну, вообще-то…

— Так да или нет? — Пусть обирает меня как липку — лишь бы говорила!

— Он сказал, что ему очень вас не хватает. Что без вас он будто потерян. Говорит, что пытался связаться с вами, но так и не смог. И просит прощения за то, что приходится говорить через меня.

Из моих глаз заструились ручьи: я услышала, что хотела. Эллисон сказала:

— Я извиняюсь, что меня так сложно застать по телефону. Приходится беречь открывшуюся связь с загробным миром.

— Да, да, конечно. Как скажете.

— Я вам еще позвоню.

— Не сомневаюсь.

Я не поблагодарила ее. Да она, похоже, и не ждала благодарностей. В своей удручающей зеленой кофточке из свалянной шерсти Эллисон покинула ресторан. Я бросила на стол несколько банкнот и пошла за ней к автостоянке, где увидела, как она забирается в свой дурацкий драндулет. Я записала номер и, вернувшись домой, позвонила верной проныре Лори, которая ответила, что автомобиль принадлежит некоей Сесилии Бейтман, живущей в старом квартале Линнвалли. Дождавшись темноты, я отправилась туда. Оставила машину, не доезжая до дома Эллисон, на круто поднимающейся улочке. Контуры деревьев сливались друг с другом в черное глубокое озеро. Вероятно, когда-то здесь и было чистое, аккуратное, солнечное местечко. Однако теперь в этом районе можно было безнаказанно пытать заплутавших туристов: толстые стволы заглушат самые громкие вопли. Во мне проснулась пятнадцатилетняя девочка, которая со своей подругой Кэтти шпионила за семейкой Фаррелов, — по школьной легенде, порочной парочкой, то и дело предающейся оргиям. Самое откровенное из всего, что мы тогда увидели, был огромный мистер Фаррел, сидящий в одних трусах перед телевизором и потягивающий пиво во время хоккейного матча. (Правда, с тех пор мужские трусы меня всегда возбуждают.)

Но вернусь к Эллисон…

…Или, вернее, к Сесилии.

Я поднялась по сказочно крутой улице к дому Бейтман. Агент по недвижимости вскричал бы, что его немедленно нужно сносить. Как, впрочем, и большинство домов северного и западного Ванкувера. Мне настолько знаком подобный тип домов, что я даже не поразилась его нелепому местонахождению здесь, на вершине горы, где вообще никто, кроме диких животных, жить не должен. Видимо, здание воткнули здесь из-за странной человеческой потребности уединяться, не теряя, однако, окончательной связи с обществом. Даже в темноте было видно, что дом покрашен в голубовато-зеленый, как хлебная плесень, цвет — так же, как и машина Эллисон-Сесилии.

Да, в гараже стояла ее машина. Единственная машина. В окнах горел свет, внутри мерно бубнил телевизор. Я миновала гараж и обошла дом кругом. За лужайкой годами никто не ухаживал, и моя одежда магнитом притягивала листья, иголки и паутину.

Зачем я туда приехала? Я не хотела убивать Эллисон, хотя могла бы без труда. Она — единственная, кто несет мне слова от Джейсона.

Я подобралась ближе к дому и заглянула в окно. Вот она, даже не подозревает, что за ней следят. Суетится у холодильника: вынимает коробку с замороженными полуфабрикатами, смотрит на одну сторону коробки, где, видимо, все написано по-французски, переворачивает коробку, смотрит на английскую сторону, потом осторожно прокалывает одну, вторую, третью дырку в натянутой над едой пленке, открывает микроволновую печь, сует туда еду, жмет на кнопку, а потом… Потом минуты три просто стоит и смотрит, обхватив себя руками, — наверное, размышляет о собственном бытии. Тут меня мороз пробрал по коже. Я вдруг поняла, что Эллисон (Сесилия) — это, по сути, я, только постарше — всеми брошенная женщина, одиноко живущая где-нибудь на отшибе, размышляя о бесполезной работе позади и о нескольких тысячах разогретых полуфабрикатов, отделяющих ее от гроба.

Только она вынула еду из микроволновки, как я услышала шум мотора у гаража и увидела свет фар через хвойник. Услышала машину и Эллисон: она даже не положила — бросила поднос на стол, — потянулась к шкафчику, нащупала светло-коричневую бутылочку для лекарств, вытряхнула несколько таблеток и проглотила их, не запивая. Фары погасли, хлопнула дверь, и Эллисон застыла в центре кухни. Подносик с обедом, все еще затянутый пленкой, забыто стоял на столе.