– Но ведь ее и вернули! – радостно воскликнула Баярма, будто слова Джалар подтверждали ее догадки. – Я же говорю, не подошла она им. Новую будут искать. Поэтому сегодня и собирают всех на поляне. Наверное, тогда с прялками надо идти, девочки? Показать, кто что умеет?

– Да вы что же? – вышла из себя Джалар. – Хотите уйти с ними?

Подружки смутились, переглянулись, Баярма протянула робко:

– Так ведь к императору, Джалар. На золоте есть, на бархате спать.

– Ты хоть знаешь, что такое бархат, Баярма? – усмехнулась Мон. – Может, это солома колючая.

Баярма покраснела. Она плохо училась в школе, и подруги часто подшучивали над ней из-за этого.

– И вы хотите во дворец? – повернулась к Айне и Нёне Джалар.

– У них свадьбы через три дня, а всё туда же – во дворец! – фыркнула Мон.

– А вдруг я встречу там свою любовь? – прошептала Нёна и покраснела.

– А Сах, значит, не любовь?

– А вдруг там будет сильнее…

Джалар в смятении смотрела на подруг. Что же это за колдовство такое? Кто его развеял над Краем, будто пеплом припорошил? Мечтать о несбыточном, желать напрасного, чужого, далекого, мучиться и разрушать то, что есть, то, чем Явь одарила, и не потому, что так жаждет твоя душа, что так правильно и справедливо, а потому, что кто-то поманил золотом и бархатом, странными обещаниями «любви еще сильнее».

– Почему мы все слышали разное? – спросила Джалар.

Нёна вскочила, оттолкнула от себя руку Айны, пытающуюся ее удержать, и сказала:

– Я этому не верю! Вы сговорились с Мон и дурите нас! Мои родители слышали то же, что и я, и Айнины тоже.

– И мои, – поддакнула Баярма. – Все слышали одно и то же, кроме вас.

Нёна выбежала из дома Мон, громко хлопнув дверью. Айна, Тэхе и Баярма, сославшись на дела, ушли следом, и было понятно: нет никаких дел, эти трое пойдут вместе и будут перемывать им с Мон косточки. Мон с Джалар посмотрели друг на друга.

– Интересно, кто из нас сошел с ума, – сказала Мон.

– А мне интересно, что теперь нас ждет, – пробормотала Джалар.

<p>Ночной гость</p>

Тэмулгэн проснулся и долго не открывал глаза. Запахи родного дома, родных людей, родной земли наполняли его медленно, вкрадчиво, выдавливая страшные дни скитаний. Он мало что помнил о том, что случилось. Они пошли искать Шону – помнил. Мадран ругал дочку почем зря, говорил, что совсем от рук отбилась, что выбрала себе не пойми какого жениха, что ни отца, ни мать не слушает. Его брат, Баирте, за племянницу заступался: возраст, говорил, такой, ну да ничего, муж быстро отучит перечить… Да, это Тэмулгэн помнит. Помнит, как еще подумал, что не в возрасте дело, а в воспитании, вот Джалар же ровесница Шоны и подружка, а послушная, не перечит ему, так, глянет только иногда, ну да что ж теперь: взгляд – не слово, смотреть не запретишь.

Помнит, что шли по следу – его до сих пор хорошо было видно на тропе, четкие вмятины подковного узора. А потом отпечатки подков стали путаться то с рысьими, то с оленьими, то с заячьими следами. Это было так странно, что Тэмулгэн замер, потрогал один след, другой, не понимая, как такое может быть, чтобы и лошади, и рысь, и зайцы топтались бок о бок на одной тропе… Ни Мадран, ни Баирте не остановились его подождать и странности никакой не заметили.

«Навь меня, что ли, путает? Средь бела дня да во время Утки», – пробормотал Тэмулгэн и бросился догонять друзей. Да вот только не получалось догнать. Он видел их спины, слышал отзвуки неторопливого разговора, но, как ни прибавлял шагу, не мог приблизиться. Сначала окликнуть гордость не позволяла, – что он, старик беспомощный? – но тут боковым зрением заметил какое-то движение, глянул – старуха в черном плаще до пят среди деревьев стоит, усмехается. Тут уж не выдержал, завопил: «Стойте!»

И Мадран с Баирте остановились, оказались совсем близко, посмотрели на него удивленно, а он не знал, что и сказать.

В дом вошла Такун, принесла свежего молока, поставила ведро на скамейку – и перебила воспоминание. Тэмулгэн вдруг подумал, что стал забывать, как сильно он любит свою жену. Как мчался изо всех сил за ней на невестиных гонках, как дрожали его руки, вплетая в ее волосы чуду, как каждое утро много-много лет потом он благодарил Явь, что просыпается в одной постели с ней…

– Такун, – позвал он.

Она вздрогнула, молоко выплеснулось на скамейку, протяжно закапало на пол. Такун подошла к кровати, села рядом, погладила его по руке. Она постарела, его Такун, стала ворчливой и придирчивой. Но глаза ее по-прежнему ярки, а голос… как он любит ее голос!

– Такун, – снова пробормотал он, не зная, что еще сказать, – такой глупой, бессмысленной и быстрой показалась ему прошедшая жизнь.

Такун погладила его по волосам, и Тэмулгэн снова уснул, а когда проснулся – не помнил ничего, что было, пока искали Шону. Будто кто-то вырезал из его памяти кусок и сжег вместе с опавшими листьями.

* * *