Читаем Дыхание розы полностью

Процедура позволяла Флорену это сделать. Он припас главный козырь про запас, на тот случай, если Аньес чудом удастся доказать свою невиновность, опровергнув обвинение в ереси.

– Признаете ли вы эти факты, мадам?

– Я признаю, что в моем услужении находилась Сивилла Шалис, скончавшаяся в родах зимой 1294 года. Я клянусь своей душой, что никогда не подозревала ее в ереси. Что касается соблазна, который могут вызвать еретические мерзости, то он полностью мне чужд.

– Позвольте об этом судить нам, – возразил Флорен сдерживая улыбку. – Признаете ли вы, что оставили при себе сына, рожденного этой еретичкой, чтобы и его тоже взять на службу?… Некого Клемана…

– Я рассматривала это лишь как жест христианского милосердия, поскольку не знала, что его мать была еретичкой, как я уже говорила. Ребенок был воспитан в любви и уважении к Церкви.

– Вот именно… а как дела обстоят с вашей любовью к нашей святой Церкви?

– Моя любовь к ней абсолютна.

– Правда?

– Правда.

– Ну что же, почему бы нам не проверить это немедленно? Вы клянетесь вашей душой, и смертью, и воскресением Христа, что говорите правду? Вы клянетесь, что не будете ничего скрывать и ничего утаивать?

– Клянусь.

– Осторожнее, дочь моя. Ни одна из клятв, которые вы до сих пор давали, не была столь серьезной.

– Я вполне осознаю это.

– Хорошо. Поскольку я обязан прежде всего попытаться использовать все средства, чтобы признать вас невиновной, я спрашиваю: знаете ли вы людей, которые стремятся навредить вам?

Несмотря на усталость, Аньес пристально посмотрела на Флорена, сделав вид, будто не понимает. Один из двух присутствовавших доминиканцев, более молодой, брат Ансельм, счел своим долгом просветить ее и объяснил, предварительно взглядом спросив совета у другого монаха.

– Сестра моя, думаете ли вы, что некоторые люди способны совершить клятвопреступление, чтобы нанести вам вред, движимые ненавистью, завистью или дурными мыслями?

Вторая хитроумная ловушка. Клеман предвидел ее. Лучше предложить длинный список потенциальных доносчиков, чем признать невиновным близкого человека, который мог оказаться худшим из обвинителей.

– Думаю, что да. И по причинам столь ужасным, что мне стыдно говорить о них.

– Назовите их имена, мадам, – попросил доминиканец.

– Мой сводный брат барон Эд де Ларне, похотливые ухаживания которого не дают мне покоя с тех пор, как мне исполнилось восемь лет. Его служанка Мабиль, не имеющая родового имени. Он приставил эту девицу ко мне, чтобы та шпионила за мной. Не найдя ничего, что могло бы удовлетворить ее хозяина, она принялась измышлять еретические басни или приписывать мне гнусные плотские желания, чтобы навредить мне.

Аньес замолчала, лихорадочно вспоминая, кто еще мог желать ей зла. Ей хотелось верить, что ее каноник, брат Бернар, которого она знала не слишком хорошо, пощадил ее. Но, в конце концов, что ей было известно о нем?

– Кто еще? – настаивал брат Ансельм.

– Возможно, мой новый каноник. Он плохо меня знает и, следовательно, мог ошибаться во мне. Возможно, несколько сервов или крестьян, недовольных из-за того, что вынуждены платить мне аренду. Возможно также, эта девица, которая прислуживала мне, Аделина. Я не знаю, в чем она могла бы меня упрекнуть, но сейчас я вынуждена подозревать всех. Возможно, я ее когда-то отругала, и она затаила на меня злобу?

– О, о таких нам известно… Их подлая желчность. Они появляются на каждом процессе, но к их свидетельствам мы относимся с осторожностью. Что касается священнослужителя… Но мы рассмотрим и это. Значит, никого больше?

– Я не считаю себя виновной в какой-либо несправедливости.

– Если это так, Господь дарует вам прощение и просветит нас в этом. Никого больше, мадам? – упорствовал брат Ансельм, вновь обменявшийся взглядом с другим доминиканцем, который даже бровью не повел.

Аньес лихорадочно соображала. В ее мозгу один за другим возникали Клеман, Жильбер Простодушный, Артюс д'Отон, Монж де Брине, Элевсия де Бофор, Жанна д'Амблен, многие другие. Никто из них не был способен оболгать ее из злости. А вот Жильбер… У него была чистая, но такая хрупкая, такая легко управляемая душа, что инквизитор мог вывернуть ее наизнанку, как перчатку. Она возненавидела себя, когда добавила:

– Жильбер, один из моих батраков, слабоумный. Он многого не понимает и живет в мире, который нам недоступен.

Испугавшись, что она может навредить Жильберу, Аньес добавила:

– Его душа никогда не расставалась с нашим Господом, который любит чистых и невинных…

Аньес подыскивала слова. Ни в коем случае она не должна была обвинить Флорена в том, что он собрал лжесвидетельства или неполноценные сведения. Она не была уверена, что братья Ансельм и Жан поддерживали инквизитора, но опасалась настроить их против себя, обвинив представителя их ордена, к тому же доктора теологии.

– …от него легко можно добиться всяких историй, которые его косноязычие и слабость ума делают странными, если не сказать подозрительными.

– Мадам… – выдохнул доминиканец тоном, в котором сквозили упрек и огорчение. – Неужели вы думаете, что мы собираем свидетельства, расспрашивая слабоумных.