— Поскольку корабль совершенно новой модели — прикидочные рамки достаточно широки. По нашим оценкам максимальная скорость должна составить без учёта ветра и течения — от одиннадцати до тринадцати с половиной узлов, и держать её он сможет до трёх часов. А на узел меньше максимальной — до десяти часов. Ну а восемь-десять узлов он, по запасу топлива, может держать до пяти суток. Далее придётся опять полагаться на паруса.

— А как быстро он способен дать ход с холодной машины?- подал голос кто-то из «приговорённых». Николай Александрович развернулся к бывшему майору. Ну конечно — кто здесь знал о паровых машинах больше него? Тем более, что эту машину он ещё и проектировал.

— Подъём паров в зависимости от условий и типа топлива займёт до часа времени.

— Что значит «тип топливо»?

— Данная машина способна работать на торфе, дровах и угле, а как вы знаете уголь тоже бывает разный — бурый, тощий, жирный, газовый, антрацит…- Данька осёкся, поймав себя на том, что не знает, имеется ли сейчас привычная ему классификация, но присутствующие, похоже, восприняли его слова как некие «конструкторские» термины, отнесясь к ним вполне спокойно. Так что он продолжил:- Лучшие результаты машина покажет на антраците.

— Антрацит — это «кардиф»?- уточнил кто-то.

— М-м-м… да.

Обсуждение затянулось надолго. Боцмана из «приговорённых», сначала скромно сидевшие в сторонке, постепенно оживились и вставили своё слово, чем изрядно поспособствовали улучшению боцманского хозяйства проекта, после жаркого спора с работниками верфи, было принято решение уменьшить расстояние между шпангоутами в районе машинного отделения и добавить ещё один таковой. Были и иные предложения, часть из которых были приняты тут же на месте, а по поводу другой части — решили взять время на обдумывание и эксперименты после чего собраться ещё раз. Как бы там ни было — датой закладки нового корабля приняли двадцать второе апреля. Причём на этой дате настоял именно бывший майор. Ну как же — День Всесоюзного Ленинского Коммунистического субботника как-никак… На него время от времени накатывало желание поприкалываться тем, что он привязывал какие-то свои и зависимые от него действия к памятным датам из прошлой жизни.

А семнадцатого апреля — менее чем за неделю до торжественного момента в Архангельск примчался фельдъегерь с письмом, в котором сообщалось, что двадцать шестого марта, в Санкт-Петербурге на императора Николая I было совершено покушение, во время которого он был ранен, и что он немедленно требует его к себе…

Глава 4

— Ну и зачем ты меня выдернул?- мрачно произнёс Данька, сурово уставившись на Николая. Тот нервно ходил из стороны в сторону по своему огромному кабинету.- У меня там как раз должны были новый фрегат начать стоить.

— Без тебя обойдутся,- молодой император нервно махнул рукой.- А вот я — нет.

— Да почему нет-то?

— Потому,- рявкнул на него Николай, останавливаясь прямо перед ним.- Все меня бросили — Мишка на войну с персами укатил, ты — в своём Архангельске сидишь, носа не кажешь, Карл на Урал уехал, Шиллинг — и тот закопался на этом своём заводе… один я тут за всех отдуваюсь!

Покушение на Николая оказалось… не совсем покушением. Ну, то есть, покушение-то было, но такое… несерьёзное. Молодой, экзальтированный корнет Лейб-гвардии гусарского полка дождался очереди своего полка нести караулы в Зимнем и, выбрав самый неудачный момент, набросился на Николая с обнажённой саблей и криком: «Смерть узурпатору!». Николай, который после бунта на Сенатской площади заимел привычку даже по Зимнему передвигаться с заряженным пистолетом, хладнокровно выхватил оный и двумя выстрелами ранил нападавшего и выбил у него из рук саблю… Собственное же ранение же он получил от осколка сабельного лезвия, отломленного выстрелом и отлетевшего в его сторону, черканув молодого императора по щеке. Особых повреждений это не нанесло, но кровило сильно. Николай самолично промыл царапину спиртом, немало удивив этим действием своего лейб-медика, и отказался заклеивать полученную рану. Отчего привёл в ажитацию всех петербургских красавиц, которые, едва заметив на его лице не до конца зажившую царапину, тут же падали в обморок от восхищения. То есть — с одной стороны покушение как бы было, с а другой — оно было исполнено столь глупо и примитивно, что ничем иным нежели выплеском истеричного сознания быть не могло.