В ходе суда надо мной большое значение придавалось тому, что в результате составления Говардом Сомерсом, моим шурином, второго завещания, я потерял то, что мне было завещано в первом. В ответ на это я совершенно официально заявляю, что мне ничего не было известно о втором завещании до тех пор, пока мне о нем не сообщил после смерти Говарда Сомерса в Нью-Йорке мистер Александер Дэвис. Но даже если бы я о нем знал, смерть этих двух несчастных женщин мне ничего не давала. Само завещание, его первая копия, хранилось вместе с бумагами мистера Сомерса в его сейфе в нью-йоркском банке, а мистер Уэйт всегда мог под присягой подтвердить факт его существования и подлинность.

Я ничего не знаю о смерти Флоренс Гюнтер. Когда понял, что она подозревает меня в убийстве Сары Гиттингс, я более не пытался встретиться с нею и готов поклясться, что никогда ее больше не видел. Я также не ездил к Говарду Сомерсу в день, вернее ночь, его смерти. Тот, кто у него был, умышленно воспользовался моим именем, чтобы быть принятым. Я не получал также никакого чека на одну тысячу долларов.

Что касается выезда из страны, то я об этом думал. Мое положение становилось безнадежным, помощи ждать было неоткуда. Но никаких действий в этой связи я не предпринимал и предпринимать не пытался.

Все, что я сообщил, мною не придумано. Я нахожусь под присягой и говорю чистую правду. Я никогда в жизни никого не убивал. Меня обвиняют в том, в чем я невиновен. Если в результате приговора я пострадаю, то буду страдать за чужое преступление».

Многое из изложенного здесь он рассказал на суде. По-моему, кроме нас самих, вряд ли кто-нибудь в переполненном зале ему поверил. Ему противостояла масса свидетельских показаний, включая наши собственные вынужденные ответы.

То, что в тот же самый день из реки выловили тело бедного Амоса, вроде бы должно было ему помочь, но не помогло. Бедняга Амос утонул, но до сих пор мы, несмотря на все свои подозрения, не можем точно сказать, утонул он сам или был кем-то утоплен.

Но думаю, что могу восстановить сцену того, как это произошло. Может быть, на мосту, а может быть — в тихом месте на берегу Амос с кем-то доверительно разговаривал, гордый и польщенный тем, что с ним советуются. Потом внезапный удар мускулистой руки, и мутная вода сомкнулась над его головой.

Джима признали виновным всего после трех часов совещания присяжных. Виновным в умышленном убийстве.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Джима приговорили к электрическому стулу двадцать пятого июня. Все и каждая из газет отдельно были довольны приговором. Немало добрых слов высказали они по поводу проницательности полиции и мудрости суда.

Годфри Лоуелл сразу же подал на апелляцию, но тут же предупредил нас, что даже если еще один суд и состоится, надежды на успех без каких-либо новых доказательств невиновности было мало.

Мы были ошеломлены приговором. Кэтрин не вставала с постели, но уже не от желания отгородиться от всех, а просто по необходимости, и ее ежедневно навещал доктор Симондс. Побледневшая, похудевшая и непохожая на себя Джуди слонялась по комнатам как привидение, неотступно пытаясь все же разгадать загадку и по-прежнему ни на секунду не сомневаясь в невиновности Джима.

— Он кого-то покрывает, — говорила она. — Он видел-таки того человека на склоне. Он стоял в двадцати футах от тропинки. Эти замечательные супруги Деннис разглядели его достаточно хорошо, чтобы сказать, что на нем был костюм для гольфа и он вытирал руки, д человек, о котором он говорит, почти с ним столкнулся. Дядя Джим его видел и узнал. Он знает, но не говорит. И Уолли знает. Поэтому и убежал, чтобы не говорить.

Она выглядела так, как будто вообще не спала. Я сама каждый вечер выпивала таблетку снотворного, а потом лежала без сна до рассвета. Я опять осталась одна, так как Лаура уехала к своим детям. По дороге на станцию она шумно рыдала и пообещала приехать как можно скорее.

Из всех членов нашей маленькой семьи в городе оставались только Кэтрин, Джуди и я. Уолли так и не появился. Это его дезертирство меня чрезвычайно разозлило. Он знал то, что могло спасти Джима, и — уехал. Прятался где-то, пережидая, пока все не уляжется.

Но двадцать седьмого июня позвонил служащий из клуба Уолли, где он, оказывается, не появлялся уже с двадцать второго июня, со вторника. А была уже следующая среда.

— К нам для него пришло несколько писем, — сообщил этот официант. — И есть одно весьма срочное дело. Мы хотели бы узнать, как с ним можно связаться?

— Срочное дело?

— Да. Каждый день звонит какая-то женщина. Сегодня она уговорила меня пойти наверх и посмотреть его комнату. Она, кажется, думает, что с его отсутствием не все в порядке. Она и попросила меня позвонить вам.

— Не в порядке… — повторила я, ощущая уже знакомое с недавнего времени мрачное предчувствие. — А что именно она думает? Она не назвалась?

— Нет. По-моему, женщина молодая. Я не хочу вас излишне тревожить, но она сильно нервничает. Даже сказала о том, что пора сообщать в полицию.

— А по какой причине, не сказала?