Читаем Двадцатые годы полностью

За фисгармонией сидела Кира Филипповна, должно быть, давно ждала своей очереди, сидела и раздувала мехи, не успел ее муж объявить танцы, как тут же ударила по клавишам.

По традиции бал открывался вальсом. Из зала еще вытаскивали скамейки, а братья Терешкины уже отделились от стен. Барышни оживились.

Медленно и плавно кружились пары, лампы жадно пожирали керосин, на этот раз щедро отпущенный товарищем Ознобишиным.

Он стоял у самой рампы и наблюдал за проносившимися парами. Вот Сонечка Тархова в объятиях Андрея Терешкина, вот Симочка Чернова в обнимку с Васькой Тулуповым, вот Нина Тархова с Никитой Терешкиным…

На секунду у Славы явилось желание потанцевать и тут же исчезло, очень уж это безыдейное занятие.

Кира Филипповна заиграла падеспань.

В душе Слава называл себя прожигателем, если и не жизни, то керосина, разозлился на самого себя и ушел за кулисы в библиотеку, на время превращенную в артистическую.

В окружении актеров Андриевский прихлебывал из стакана чай и рассказывал смешную, должно быть, историю, потому что слушатели весело смеялись.

— А, милости просим! — воскликнул Андриевский, завидев Славу. — Поздравляю!

— С чем?

— Удался ведь вечер!

— Не нахожу.

— А чем он вам не нравится? — удивился Андриевский. — Веселья хоть отбавляй.

— Потому, что вы не дали мне произнести тост, — откровенно сказал Слава.

— Голубчик, но вы опять стали бы излагать содержание передовой из «Орловской правды», — искренно признался Андриевский. — А мы измеряем жизнь масштабами всей страны! Страна устала от революции, от войны, от разверстки. Люди хотят танцевать, наряжаться, а вы продолжаете пичкать их политикой.

— Что это вам надоело? — угрожающе спросил Слава.

— Мы устали от Быстровых! — вырвалось у Андриевского.

— Напрасно радуетесь, — спокойно, даже слишком спокойно ответил Слава. — Революция не кончилась…

— Только нам не придется видеть ее продолжение, — снисходительно сказал Андриевский. — Надо уметь ждать… Наберитесь воли и мужества…

Слава упрямо смотрел в наглые глаза Андриевского.

— Мужества и воли нам не занимать…

— Вы боитесь отступления, — продолжал Андриевский. — Боитесь сильных людей…

— Вас? Нет, вас я не боюсь.

— Вся ваша воля только на словах…

— Нет.

— Попробуй я на вас напасть, сразу ударитесь в панику.

— Нет.

— Вот начну вас душить, что вы станете делать?

— Да вы побоитесь…

Служители деревенской Мельпомены не придавали спору серьезного значения, однако же им было любопытно, чем кончится это препирательство.

Андриевский вытянул свои руки перед Славой.

— Ну, хватайте, отталкивайте!

Слава качнул головой.

— И не подумаю.

Андриевский положил руки ему на плечи.

— Задушу!

— А я не боюсь…

Андриевский обхватил шею Славы мягкими прохладными пальцами.

Глупо шутил Андриевский. Слава смотрел ему прямо в глаза. Нельзя поддаться этому типу. Прояви Слава слабость, это сразу развеселит всех.

И тут он почувствовал, что Андриевский вовсе не шутит. «До чего ж он меня ненавидит», — подумал Слава. Вот тебе и крестовый поход против врагов революции! Больше он уже ни о чем не думал. Тонкие сильные пальцы сдавили ему шею, и у него закружилась голова. Слава почувствовал тошноту. На одно мгновение. Потом боль. Тоже на мгновение. Ему почудилось, что умирает. И потерял сознание. На одно мгновение, всего лишь на одно мгновение.

И тут же услышал крик неизвестно откуда появившейся Сонечки Тарховой.

— Что вы делаете, Виктор Владимирович?

И то, что он смог услышать каждое произнесенное Сонечкой слово, свидетельствовало о том, что он приходит в себя.

Андриевский весело смотрел на Славу я смеялся. И все смеялись вокруг.

— Испугались? — ласково спросил Андриевский.

— Что за глупые шутки, — осуждающе сказала Сонечка.

— Нет, ничего, — негромко сказал Слава, — все в порядке.

— Видите, какая непростая штука — воспитание воли, — сказал Андриевский.

— Вижу, — сказал Слава, — но я вас все равно не боюсь.

— Еще бы вы стали меня бояться. Ведь мы же друзья.

И как только стало очевидно, что с Ознобишиным ничего не случилось, все сразу утратили к нему интерес. Андриевский пошел на сцену, Сонечка убежала в зал, разошлись остальные, и Слава остался в библиотеке один. Он потрогал шею, натянул на себя куртку, нахлобучил шапку, вышел на крыльцо.

Искрилась морозная ночь, над домом висела голубая луна, высились заснеженные ела.

— Домой, — сказал Слава вслух самому себе.

Возвращаться через парк, по аллее запорошенных снегом кустов сирени, обок с занесенной снегом рекой, не хотелось. Да какой там не хотелось! Боялся он идти через пустынный зимний парк. Волки мерещились. Никаких волков не было и не могло быть, он твердо знал, а вот мерещились… Страшно! Кружилась голова. Слегка, но кружилась. Он еще ощущал цепкие, жесткие, злые пальцы, сдавливающие ему горло. Проклятый Андриевский! Шутил или в самом деле хотел задушить?…

Но где-то в глубине души Слава знал, что Андриевский вовсе не шутил.

И хотя в пустом парке не мог попасться никакой Андриевский, он боялся идти в ночной пустоте.