Читаем Двадцатые годы полностью

Они проезжали, вернее, проходили деревни, Чижов и Евстигней иногда останавливались, закуривали, шли дальше, а Славе даже остановиться было не для чего. В его сознании теплилась лишь мысль о том, что он привезет керосин в Успенское, а там уж будь что будет. Чижов торопился, видимо, дома его ждали дела. Евстигней как будто не спешил, но и он, должно быть, стремился скорее добраться до дома, а Славе хотелось лишь согреться, неважно где, лишь бы согреться…

Ветлы по сторонам торчали, как нескончаемый частокол. Вот если бы зажечь их, чтобы они полыхали вдоль всей дороги.

Посыпал снег, и как будто стало теплее. Слава нашел в себе силы вытянуть из кармана руку, поймал на ладонь падающий снег и тут же слизнул снежинки.

Чижов и Евстигней перебрасывались короткими фразами, Слава не прислушивался к их разговору, он не спускал глаз с бидонов.

В потемках вступили в Успенское, но и на знакомой улице нисколько не потеплело, телега продолжала подпрыгивать на замерзших комьях.

Еще двести-триста саженей, и можно сгрузить бидоны и разойтись по домам.

Однако кобыла остановилась против избы Склизнева. Стоит и стоит. Чижов отошел в сторону, посматривает в проулок, а Евстигней прикасается рукой к плечу Славы.

— Вячеслав Николаич, будь человек, забегу я домой, принесу бутылку, налей чуток керосину за то, что в срок доставил…

Должно быть, Чижов и Евстигней заранее договорились, Чижову отойти, будто не слышит, а Евстигнею попросить бутылку — пустяк, за дорогу больше могло расплескаться.

Слава лишь после сообразил, что так, бутылку за бутылкой, можно обездолить не одну школу или читальню…

— Н-но, н-но, езжай! — Слава даже взвизгнул от нетерпения, так хотелось сгрузить керосин.

Евстигней испуганно отодвинулся.

— Нельзя так нельзя…

Остановились у потребиловки.

Чижов зазвякал ключами.

— У меня сгрузим?

Самое лучшее — поставить бидоны в подсобное помещение при лавке, и Слава согласился бы, если бы не два покушения на керосин по дороге.

— Нет, нет, поставим в амбар у Астаховых.

Свернули во двор Астаховых. Слава забежал в кухню, позвал Федосея, Павел Федорович сам вышел открыть амбар, сняли бидоны, поездка в Орел за керосином окончена.

Слава не в силах был даже проститься со своими спутниками, ухватился за руку выбежавшей ему навстречу Веры Васильевны, и мама повела его в дом, как маленького.

— Скорее, скорее, ты совсем закоченел…

Мама раздевала, Петя расшнуровывал ботинки, а Слава плохо понимал, что с ним, так сильно его трясло. Его уложили в кровать, Петя накрыл одеялами…

— До чего ж я за тебя беспокоилась, — приговаривала мама. — Такой неожиданный мороз, а ты…

Принесла горячего молока.

— Лишь бы не воспаление, пей, у меня есть немного меда… — Положила в молоко меда, поила Славу, велела Пете растирать брату ноги.

— Не могли никого другого послать за этим керосином, — неизвестно кому пожаловалась Вера Васильевна.

Всю ночь подходила к сыну, притрагивалась ладонью ко лбу: не поднялась ли температура?

Спал Слава до полудня. Вера Васильевна ждала его пробуждения.

— Ну как?

— Все в порядке.

Это было чудо, но Слава не простудился.

— А как съездил — удачно?

— Да, мамочка.

— И много достал?

— Сколько просили, столько и дали, даже больше.

— А ты не мог бы…

Вера Васильевна замолчала.

— Что, мамочка?

— Да нет, ничего…

Так ничего и не сказала.

Славе хотелось рассказать маме о поездке, в другой раз он не согласится отправиться в такой поход, и только мама способна его понять, но о чем, собственно, рассказывать? О том, как было холодно? Разве можно рассказать о том, как тебя насквозь пронизывает стужа? Или о том, что не согласился выменять полушубок на керосин? Мама сочтет это естественным поступком — ни отец его, ни мать никогда не согласились бы на что-либо бесчестное…

— Нет, рассказывать не о чем.

Слава поглядел в окно. В небе сияло солнце, и похоже было, что и за окном тепло.

— Надо идти в исполком, сказать о выполнении поручения.

В сенях его перехватил Павел Федорович, поманил к себе.

— Постой-ка…

Слава догадался, о чем пойдет разговор.

— Фунтиков пять не одолжишь в дом?

— Не могу.

— Хлеб в доме можешь есть, а дать в дом не можешь?

— Не мой это керосин, я человек подотчетный.

— Извините за беспокойство, Вячеслав Николаевич…

Слава вышел во двор. Как нарочно, сразу потеплело. Земля раскисла, глубже вдавились колеи, деревья тянулись к солнцу, словно собирались набирать почки, ветра не было, пахло прелой листвой.

У сарая Федосей подгребал граблями рассыпанное сено.

— Погода, Николаич?

Слава попросил Федосея запрячь лошадь, вдвоем отвезли бидоны к волкомпарту, внесли с помощью Григория, и Слава заторопился похвастаться своей удачей.

Посетителей в исполкоме нет, никто не едет по такой грязи, лишь сидит за своим дамским столиком Дмитрий Фомич, да приковылял в канцелярию Данилочкин, увидев в окно Славу.

Дмитрий Фомич отложил ручку.

— Как съездили, молодой человек?

— Привез? — спросил Данилочкин.

— Привез.

— Сколько?

— Два с половиной.

— Разбазарили чего-нибудь по дороге?

— Нет.

— Не поддался Чижову?

— Не поддался.

— А себе сколько отлил?

— Нисколько.

— Что ж так, себя забывать не следует…