Читаем Двадцатые годы полностью

- Чует дом, - хрипло произнес Федосей и кнутом указал на серые домишки. - Поповка.

- Какая Поповка? - спросил Славушка, с огорчением думая, что ошибся. Деревня?

- Какая деревня? - пренебрежительно сказал Федосей. - Приехали. Успенское. А здеся у нас попы живут.

На крыльце одного из домиков пламенела девица в оранжевом, не по погоде легком платье, всматриваясь в проезжающих.

Федосей искоса взглянул на нее и помахал кнутиком.

- И поповны, - добавил он, натянул вожжи и свернул на деревенскую улицу.

За избами - лужок, проулок, палисадник, дом на высоком фундаменте, тесовая галерея вдоль дома, амбары, сараи, какие-то пристроечки...

- Приехали, - объявил Федосей, подъехав к галерее. - Тпру...

Вечер пал на землю, лишь брезжит белесая галерейка.

- Надежда!

На крыльце появилась босая баба, в кацавейке с короткими рукавами, в клетчатой поневе, с лицом, багровым даже в темноте.

- Примай!

- Какракужи назазализя...

Славушка с трудом, но разбирает: "Как раз к ужину, заждались".

- Айдате прямо по галдарейке в куфню...

Славушка торопливо потянул саквояж из примятого сена, хотел спрыгнуть и не успел, его приняли сильные руки Федора Федоровича.

- Доехали? - с облегчением спрашивает отчим.

Славушка - на земле, а выбежавший Петя взбирается на телегу.

Федор Федорович протягивает руки жене:

- Наконец-то, Вера...

Тут же, следом за отчимом, появился худощавый мужчина в черной куртке, застегнутой до самого ворота, вразвалочку приблизился к Вере Васильевне.

- Будем знакомы, деверек ваш. Слышу, кричат. Думал, померещилось. Я наказывал Федосею: запоздаете, ночевать в Каменке. Проходите, проходите, маменька очень даже вами интересуются...

Громадные темные сени. Кухня. Четверть помещения занимает громадная печь. Кухня разделена перегородками на три части, в большей, сразу от входа, две скамейки вдоль стены и большой, темный от времени, дощатый стол, прямо за перегородкой собственно кухня, устье печи с шестком, направо закуток с полатями... Целая изба, и не как у бедного мужика!

Все за одним столом, как в феодальном замке, и господа и слуги.

Мальчику вспомнился Вальтер Скотт - мрачная трапезная в поместье какого-нибудь шотландского эсквайра.

Владетельная дама - старуха необъятной толщины, в ситцевом синем капоте, старший сын на возрасте и младший, Федор Федорович, заехавший в родной дом на перепутье, две невзрачные женщины, одна помоложе, востроносенькая, бледненькая, другая, краснорожая, постарше, двое странных субъектов в потрепанных синих мундирах...

Федор Федорович шепчет что-то Вере Васильевне на ухо, и мама прикасается губами к старушечьей щеке, а отчим наказывает Славушке, и тоже шепотом, подойти, поцеловать старухе руку, и Славушка приближается, - рука, пухлая, коричневая от загара, с набрякшими венами, неподвижно лежит на столе, - Славушка наклоняется, и запах прелого белья ударяет ему в нос.

С Петей Славушка так и не успевает поздороваться.

На столе таз с супом, все черпают и несут ложки ко рту, подставляя ломоть хлеба, чтоб не капать.

Павел Федорович взглянул на гостью, оборотился к востроносенькой:

- Нюрка, подай...

Та мигом слетала на чистую половину, принесла тарелку.

Павел Федорович своей ложкой наполнил тарелку, подвинул гостье.

- Мы здесь по-простому, со свиньями из одного корыта хлебаем.

Славушке отдельной тарелки не полагается.

- Мы вас в зале поместим, - обращается Павел Федорович к гостье. - Тут вам и спальня и будуар.

Правильно произнес: "будуар". Приветливо, но не без насмешки.

Прасковья Егоровна мычит, не понять - одобряет ли, возражает, может, к лучшему, что не понять.

Зал! Два дивана с покатыми сиденьями, обтянутыми черной клеенкой, с деревянными выгнутыми спинками, два овальных стола, киот до потолка, загороженный огромным филодендроном, между окон фикусы, застекленная горка, на верхних полках фарфор, на нижних - книги. Жить можно.

- Я устала, Федя, - говорит мужу Вера Васильевна.

- Иди укладывай детей.

Славушка перебирается к Пете.

- Ну как ты? - расспрашивает брата. - Не обижают? С кем подружился? Бандиты здесь есть?

Петя рассказывает. Прасковья Егоровна с трудом двигается после удара, еле ворочает языком, но по-прежнему все ее боятся, даже Павел Федорович, а когда не понимают, сердится, грозит палкой. Павел Федорович весь в хлопотах. Востроносая Нюрка - кухарка, доверенное лицо Павла Федоровича, и, пожалуй, не только доверенное лицо. Багроволицая Надежда и ее муж Федосей безземельные крестьяне, заколоченная их изба разваливается в Нижней Залегощи, а сами вот уже восьмой год живут у Астаховых в батраках. Кавалеры в синих мундирах - пленные австрийские солдаты, тот, что пониже, Петер Ковач, не то хорват, не то мадьяр, мало чем отличается от русских крестьян, длинный - Франц Шлезингер, управляющий большим конфекционом в самой Вене, оба направлены на работу в хозяйство Астаховых.

- Как же ты проводишь время? - интересуется Славушка.

- Работаю, - хвастается Петя. - Федосей пашет, а я бороню.

Славушка пугается, что его тоже заставят боронить.

- А в школу ходишь?

- Иногда, но чаще я с Федосеем.

Павел Федорович уже приспособил Петю в работники!