Читаем Двадцатые годы полностью

- Известно кто, - сказал мужик, отвязывая лошадь. - Павел Федорыч.

- А вы кто же будете? - поинтересовалась Вера Васильевна.

- Мы-то? - удивился мужик, точно это было само собой очевидным. - Мы работники.

Он поправил сбрую, подошел к телеге, подоткнул сено под домотканую попону.

- Садитесь, что ли. Дорога дальняя.

- А вы кем же работаете? - спросила Вера Васильевна. - Кучером?

- Мы работники, Федосеем меня зовут, Федосом.

- Очень приятно, Федосей, - сказала Вера Васильевна. - А как по батюшке?

- А меня по батюшке не величают, - сказал Федосей. - По батюшке я только в списках, а запросто меня по батюшке не зовут.

Вера Васильевна и Славушка взобрались на телегу и утонули в сене.

- Ой, как мягко! - воскликнул Славушка.

- Тебе удобно? - спросила Вера Васильевна. - Застегни получше пальто, можно простудиться, ты слышал, дорога дальняя.

- Я уже не маленький, мама, - возразил Славушка. - И к тому же на мне калоши.

Федосей сел на грядку телеги, сунул под себя кнутик, дернул вожжами.

- Мил-лай!

- А как ее зовут? - спросил Славушка.

- Чевой-то? - спросил Федосей. - Вы об ком?

- Говорю, как ее зовут? - повторил Славушка, кивая на лошадь.

- Кобылу-то? - переспросил Федосей. - Эту Машкой, а дома еще Павлинка, та постатней, да не объезжена, хозяин на завод бережет...

- Это как на завод? - не понял Славушка.

- Ну, для хозяйства, для хозяйства, - сказала Вера Васильевна. - Та лошадь получше, вот ее и берегут.

- На племя, - разъяснил Федосей. - От ей потомствие будет получше.

Путешественники миновали станционные пакгаузы, миновали громоздкий серый элеватор, и Машка затрусила по широкой, плохо вымощенной дороге с глубокими колеями, полными жидкой грязи.

Федосей подстегнул Машку, повернулся к Вере Васильевне.

- Значит, ты и есть Федор Федорычева барыня? - полувопросительно сказал он и покачал головой. - Мы-то думали...

Он не договорил.

- Кто мы? - спросила Вера Васильевна.

- С жаной мы, - пояснил Федосей. - Мы с Надеждой шестой год у твоей родни...

- Так что же вы думали? - поинтересовалась Вера Васильевна.

- Думали, показистей будешь, - с прежней непосредственностью объяснил Федосей. - А ты и мала и худа, не будут тебя уважать у нас...

Почмокал языком, то ли подгоняя Машку, то ли сочувствуя.

- А сколько верст до Успенского? - спросил Славушка.

- Верст-то? - переспросил Федосей и посмотрел вперед, точно пересчитал лежащие перед ним версты. - Поболе сорока.

Нельзя понять, много это в его представлении или мало.

Славушка рукой обвел окрестность, точно хотел приблизить к себе открывшиеся перед ним однообразные мокрые поля.

- И все так? - спросил он.

- Что так? - переспросил Федосей.

- Поля, - сказал Славушка. - До самого дома?

- Поля-то? - переспросил Федосей и утвердительно кивнул. - До самого дома.

И Славушке подумалось, как скучно жить среди этих мокрых и черных полей.

- Да, мамочка! - вырвалось вдруг у него. - Заехали мы с тобой...

- Ты так думаешь, Славушка? - тихо спросила Вера Васильевна и нахмурилась. - У нас не было иного выхода...

- Да я ничего, - сказал Славушка. - Жить можно везде.

Он вытащил из внутреннего кармана своего пальтишка полученную им в подарок газету... Что-то будет впереди? Славушка вспомнил, как его товарищи по гимназии пытались угадывать будущее: раскрывали наугад какую-нибудь книгу и первую попавшуюся фразу считали предсказанием. Мальчик заглянул в газету и прочел: "В Европе чувствуется дыхание нарастающей пролетарской революции..." К чему бы это?.. И снова запихнул газету в карман.

Нескончаемые пустые поля, грязная ухабистая дорога, сердитый осенний ветер, монотонная рысца Машки, не то придурковатый, не то равнодушный ко всему Федосей, так похожий на дикобраза, мать со своими печальными и тревожными глазами и такими же печальными и тревожными раздумьями...

Они находились далеко, очень далеко от Европы.

Поля, поля, бесконечное унылое жнивье, исконная русская деревня, Орловщина, черноземный край...

Отойти бы подальше в комкастое поле, стать над бурой стерней, наклониться, схватить в горсть сырую черную землю и, не боясь ни выпачкаться, ни показаться смешным, прижаться щекой к этой земле, к своей земле, такой нестерпимо холодной и влажной... Вот как можно ощутить свое родство с этой землей!

И ехать дальше - от ветлы на горизонте до ветлы на горизонте.

- Шевелись, мил-лай...

Моросит дождичек. Мелкий, надоедливый... А Славушка чувствует, что он в России: серое небо, серое поле, а он дома.

4

- И-ий-ёх! - вскрикивает Федосей и решительно встряхивает вожжами.

Вдали показалась рощица, с краю - облезшие ветлы, а за ними березы, не утратившие прелести даже в конце октября, желтые листья на ветвях трепещут, точно бабочки.

Рощица приблизилась, мелькнули за стволами кресты и остались позади.

Кладбище...

"Что за примета? - подумал Славушка. - К добру? Не к добру?"

Вот и церковь, вот и дома...

Усталая Машка перешла на рысь, даже как-то весело бежит мимо палисадников, за которыми скучно стоят серые домики, мимо новенькой белой церкви, телега прыгает по ухабам, ныряет из колеи в колею, и Славушка понял - это конец пути.