Андрюшка замотал головой. Крупные светлые бусинки слез катились по его щекам, и казалось, этому бурному слезопаду не будет конца. Что с ним такое? Почему он плачет так горько, с таким ужасным надрывом? Мышонка жалко? Но ведь Наташа много раз читала ему эти стихи, и он - ничего, улыбался и даже смеялся!.. Видимо, надо его как-то развлечь, переключить на другие эмоции.

Сережа покрутил диск телефонного аппарата, сказал нарочито громко и бодро:

- Это слон? Послушайте, слон, наш мальчик плачет, что делать?.. Хорошо, я передам!

Он положил трубку и сказал продолжавшему реветь Андрюшке:

- Слон, — понимаешь: сам слон! — просил тебе передать, что, если ты перестанешь плакать, он придет к нам в гости.

Андрюшка замолчал. Перспектива встречи со Слoном, видимо, заинтриговала его, но через секунду ураган рева, перейдя в свою вторую стадию, с новой силой стал бушевать в комнате. Слон был тут же забыт. Та же участь постигла и Бегемота, и Крокодила, и доктора Айболита, и Мойдодыра - всех, кому звонил по телефону начитанный папа Сережа.

Изнемогая, он оставил наконец в покое телефонную трубку и сказал плачущим голосом:

- Слушай, Андрей Сергеевич, перестань, а то я, кажется, тоже зареву. Так и будем с тобой реветь дуэтом.

И вдруг телефон на столике подле дивана зазвонил сам. Сережа снял трубку и услышал веселый Наташи голос:

- Сережка?! Антракт уже кончается, а телефон только что освободился. С кем ты там болтал?

- В основном с разными млекопитающими. Слушай, у нас дела дрянь. Наш мальчик плачет! Я никак не могу его успокоить.

- Не трепещи так ужасно, а расскажи по порядку, толком, что там у вас произошло.

Сережа рассказал по порядку, толком.

- Дурачок ты, дурачок, — сказала Наташа совершенно спокойно. — Одно дело - когда я читаю ему эти стихи, а другое - когда читаешь ты, а меня дома нет. Мало ли что могло прийти в его бедную головку!

- Но я же рядом. Я – папа! – а не какая-то там драная тетя Кошка!

- Ну-ка, посади его себе на колени и приложи к его ушку трубку. Быстро давай!

Сережа сажает ревущего Андрюшку себе на колени и прикладывает к его розовому уху телефонную трубку. Трубка что-то говорит вкрадчивым, воркующим голосом. И происходит чудо: ураган рева стихает, слезопад прекращается. Андрюшка с облегчением глубоко вздыхает, счастливо улыбаясь, смотрит на отца и произносит то слово, на котором, если не считать трех мифических китов, держится планета Земля.

Мелкая бытовая тема

Живут в одном городе, в одном доме, на одной лестничной клетке два человека — два приятеля, вернее, два бывших приятеля: критик и сатирик.

Когда-то они учились в одном институте, на одном курсе, но потом их пути разошлись.

Критик сделал карьеру и получил звание «влиятельного». Его теперь так и называют: «влиятельный критик такой-то»!

Сатирик карьеру не сделал: его как называли «и др.», так и теперь называют «и др.».

Критик и сатирик довольно часто встречаются в приватной обстановке — в кабине лифта, когда они или вместе спускаются со своего пятого этажа, или когда вместе поднимаются на тот же этаж.

Спускаясь или поднимаясь, критик и сатирик, естественно, переговариваются о том о сем, и критик обычно пытается поддеть сатирика под «девятое ребро».

— Все пишешь свою сатирку! — говорит влиятельный, но низкорослый критик, снисходительно глядя на долговязого сатирика снизу вверх.

— Пишу! — виновато подтверждает сатирик.

— Пишешь-пишешь, а похвал себе не слышишь!

- От вас зависит, от критиков. От тебя, в частности.

Сказал эти слова сатирик, и вдруг низкорослый критик стал на его глазах расти. Вот он уже превратился в великана, в этакого нового Гулливера, голова его пробила крышу кабины и оказалась где-то там, на уровне десятого этажа дома, и оттуда, с этой пугающей высоты, до сатирика доносится приглушенное, как бы львиное рыкание:

— Заслужить сперва, милый мой, надо мою похвалу. За что я тебя должен хвалить? О чем ты пишешь?! Подумай сам. Лифт плохо работает, продавцы в магазинах грубят, бюрократ справки требует от верблюда о том, что он действительно верблюд, а от жирафы — о том, что она не верблюд. Надоело! Оставь быт в покое!

— Я бы рад оставить быт в покое, да ведь он меня не оставляет в покое, — робко оправдывается сатирик. — Я же, в конце концов, не для себя стараюсь, а для людей.

Лифт уже стоит на первом этаже, нужно выходить из кабины.

— Мелкая бытовая тема нам не нужна! Паши глубже!

— Я подумаю над твоими словами, — говорит сатирик влиятельному критику. — Может быть, ты прав. Мне самому надоела мелкая бытовая тема, хочется вырваться из этого заколдованного порочного круга, хочется написать что-то такое светлое, возвышенное, глубокое...

— Давай, давай! Напишешь — покажи, я прочту и оценю! —милостиво разрешает критик и уезжает в свою редакцию — влиять.

А сатирик, смотавшись в магазин «Молоко» за простоквашей и творогом, возвращается домой и садится за письменный стол — сочинять нечто светлое и возвышенное.

Через три дня он уже читает свое сочинение жене — первому своему читателю и оценщику.

Жена слушает чтение со страдальческим лицом, молча кусая губы.