Каменное строительство велось медленно. Город едва оправлялся от набегов и пожаров. Летописцы заботливо отмечали каждое новое каменное здание. Наше представление о Кремле белокаменном, стены которого протянулись на расстояние свыше двух верст, будет неполным, если мы не упомянем о заполненном водой рве, отделявшем стены от площади. Воображение рисует впечатляющую картину. В самом центре многолюдного Посада возвышается, отражаясь в водах Москвы-реки, рва и Неглинной, огромный белокаменный замок-крепость, замок-остров, соединенный с городом мостами. А над высокими и толстыми стенами — крепостные башни. За ними — великокняжеские и боярские хоромы, чьи кровли живописно выделялись на московском небе. Но что по красоте могло сравниться с плавными линиями белокаменных соборов, сиявших золотом куполов! В сознании ратоборцев, пришедших на Куликово поле, главенствовал образ твердыни над Москвой-рекой. Феофан Грек, художник-философ, работавший в прославленных городах Византии и Древней Руси, видавший и Константинополь, и Халкедон, и Кафу (Феодосию), и Великий Новгород, восхищенно изображал Московский Кремль в храмовых и теремных росписях.

Кремль, как он есть (в основных чертах), каким он вошел в наше сознание, был воздвигнут в конце XV — начале XVI века при Иване III Васильевиче, праправнуке Ивана Калиты. Далеко шагнули Иваны… Если Куликовской битве предшествовал белый камень Кремля времен Дмитрия Донского, то Кремль краснокирпичный, или, как иногда говорят, полихромный, поднявшийся над Москвой-рекой при Иване III, государе всея Руси, в исторической памяти народа живет в происшествии, связанном с ханской басмой.

Когда к Ивану явились с требованием очередной дани ордынские послы, то государь при всех изорвал басму — грамоту, а одного из послов повелел отпустить, чтобы тот сообщил хану остроумный ответ: «Та курица умерла, которая носила татарам золотые яйца». Метафора поразила современников и стала достоянием потомства. Изографы любили изображать позднее, как гордо и решительно рвет кремлевский властелин ханский портрет; это производило особенно сильное впечатление — ведь недавно московские князья должны были опускаться при виде басмы на колени. Иван III, великий собиратель российских земель, покончил с унизительным обычаем. Москва обрели самостоятельность, вышла на европейское поприще.

Внушительный краснокирпичный Кремль, его мощные стены, башни, терема, церкви звучали дли москвичей, для всех русских людей, для приезжих иноземцев архитектурной симфонией — величавой, торжественной. Кремль — суровый, строгий, воинственный. Цепочка стен, увенчанных зубцами с бойницами, составляет треугольник. В углах — круглые и многогранные высокие башни. Остальные башни-прямоугольники — ниже. Взору человека эпохи Ивана III открывалась первоклассная крепость, не уступавшая в кирпичной укрепительной мощи выдающимся европейским сооружениям.

Кремль словно перенял черты облика Ивана III, который, по наблюдению венецианского путешественника Контарини, был ростом высок, худощав, имел величественную осанку и красивую наружность. Горделивый же взор его заставлял окружающих трепетать. Но разве не такое же впечатление производил силуэт крепости над Москвой-рекой?!

Когда приближался враг, то за кремлевские стены пряталось не только население всего огромного города — вместе со всею живностью и имуществом, — но и люди из дальних мест, иногда пришедшие из сел под Можайском, Звенигородом, Коломенском, Тушином…

Восторг перед Кремлем — чувство разных веков. Юный Лермонтов выразил то, что живет в сердце и уме каждого, переходя от поколения к поколению: «Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?.. Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!..»

<p>СПАССКАЯ БАШНЯ</p>