— Дорогие потому, что за них приходится расплачиваться самым дорогим, что у человека есть, — жизнью. Это первое. И второе: где ты тут лошадь увидел, чтобы бегать? Человеку больше свойственно ходить. Так что, дружок, тебе надо — ты и скачи галопом. У меня своих забот хватает, — ответил дядя Гена и, допив чай, вышел из кухни.

…Арсений понял, что погорячился. Ему стало неловко перед этим загадочным дядькой и совсем даже не дураком. «Придется извиняться, когда вернется», — подумал он.

Ремонт у Вероники закончили через неделю. Ванная комната, украшенная красивым зеркалом с подсветкой, хромированными полочками и новой итальянской стиральной машиной, засверкала яркой заморской белизной. Комната племянника Андрюши, над которой потрудилась Джулия, сияла белоснежным потолком, лоснилась виниловыми обоями с изображенными на них диснеевскими персонажами, пахла свежестью и счастливым детством. За работу Самец списал Арсению четыреста долларов долга.

— А не многовато ли будет? — поинтересовался облицовщик.

— Самый раз, — громко рыгнув после банки пива, которой обычно завершался ужин, ответил Самец и благостно отвалился на финский холодильник.

Чуток покайфовав, встал из-за стола и потопал в комнату привычно ругаться с Вероникой. Что-то не ладилось в их отношениях последнее время.

Объект номер 4. Анна Михайловна

Следующим объектом по рекомендации Артемова, щеголявшего уже подполковничьми погонами, стала квартира преподавательницы академического пения из гнесинского училища. Что связывало загадочного опричника с этой эксцентричной дамой, среднему уму не понять.

Впервые увидев Анну Михайловну, Арсений с ходу поставил ей серьезный диагноз: тревожное состояние. Эта дамочка пенсионного возраста, всю жизнь учившая людей петь, совершенно не умела говорить. А может, с годами разучилась. Видимо, она считала тихую вербальную коммуникацию недостаточной для общения, потому пускала в ход свое мощнейшее меццо-сопрано, от которого у любого человека душа уходит в пятки, а лампочки и домашний хрусталь норовят лопнуть.

На этом никчемном с точки зрения заработка объекте Арсений впервые настолько сильно вытрепал себе нервы, что дал зарок с психопатами не связываться. Помимо несносного голоса Анна Михайловна имела еще чудовищный нрав, великовозрастного сына с неярко выраженным синдромом Дауна (чудеса, да и только!) и позолоченную медаль от Министерства культуры, которой она очень гордилась и хвасталась при всяком удобном случае. В голове у женщины, как говорится, галопировал табун лошадей. Она каждый день меняла свои решения по поводу технического благоустройства ванной комнаты, цвета обоев в зале и прихожей и мощности проточного стационарного водонагревателя. Она могла целыми часами пищать Арсению о своих дизайнерских находках. Ежедневно меняла в магазинах купленные накануне обои и смесители; оккупировав телефон, терзала сомнениями своих родственников, подруг и выбившихся в люди учеников. Те внимательно ее слушали, хотя Арсению казалось, что никаких подруг у нее нет, а говорит Анна Михайловна сама с собой, прижав к оттянутому тяжелым рубином бледному уху раскаленную телефонную трубку.

Из-за дизайнерских терзаний и особенностей психики заслуженного преподавателя вся работа пошла под откос. Когда уже была облицована половина ванной комнаты, Анна Михайловна купила мощный проточный водонагреватель неизвестного производства. На пару с сыном они попытались подключить агрегат к электросети, чем вызвали короткое замыкание и на четыре часа оставили без света весь подъезд. Веские доводы Арсения на предмет того, что для данного конкретного монстра нужно тянуть отдельный кабель, на следующее утро были заглушены душераздирающими воплями, окрашенными крепким русским словом из нецензурного вокабуляра. «Тональность ля минор четвертой октавы, или, как ее именуют на музыкальном жаргоне, нота, тинь»", — подумал тогда Арсений. Нормальные человеческие уши и мозг такого звука не выдерживают. Он попытался вежливо откланяться до утра, но в прихожей был остановлен сыном Анны Михайловны, обвинен во вредительстве и заочно приговорен к смерти.

— Тебе пиздец, — взяв Арсения за грудки, приговорил он. — Ты маму мою обидел.

Сын быстро моргал припухшими глазенками, тяжело дышал и потел под носом. В тот момент Арсений понял, что уносить отсюда ноги нужно было гораздо раньше. "Такого даже сульфазином не приголубишь, — подумалось тогда. — Оправдываться бессмысленно". Арсений очень ярко себе представил, как к нему домой приезжают пять крепких даунов, вставляют в анус разогретый паяльник, душат, глумятся над трупом, вывозят в лес по Можайскому шоссе, где оставляют под кривенькой рябинкой с опавшей листвой. Стало смешно. Потом грустно, но приходилось делать вид, что страшно.