Работал и жил дядя Гена в семье Вероники, как сказывают в народе, за харчи. Летом трудился на даче, зимой обитал в просторной трехкомнатной квартире у станции метро «Войковская», в одной комнате с Андрюшей, выполняя всевозможную работу по дому. Стирал, убирал, готовил. Иногда подрабатывал в Вероникином видеосалоне недалеко от дома. Денег дяде Гене давали иногда только на вино. Он скромно приобретал бутылку портвейна, употреблял ее без особого фанатизма и пел Андрюше вместо колыбельных грустные каторжанские песни, а порой придумывал веселые сказки с легким уклоном в восточную философию…

— Здравствуй, хозяин, — поздоровался с Самцом Арсений. — Кто эти странные дамы? — кивнул он на незнакомых женщин, активно жестикулирующих возле бани.

— Дальние родственницы Артемова, из Сибири откуда-то, — ответил Самец, — приехали в Москву судьбу свою устраивать. Знаю про них мало. Та, что постарше и повыше, — малярша, а та, что моложе, ничего не говорит, да и не слышит, по-моему, тоже. Но хороша, чертовка… Ладно, придумаем что-нибудь, а то они у себя там с голодухи помрут. Маляршу, кстати, собираюсь у себя дома припахать. Мы ремонт как раз затеяли. Плитку в ванне поменять пора, еще кой-чего по мелочи. Дядя Гена как раз сейчас подготовкой занимается.

По словам Вероники, мужа с Артемовым связывали давние и нынешние темные дела. Хороводились они давно, были друзьями по жизни и партнерами по бизнесу. Арсений всегда удивлялся, какой у военного человека может быть бизнес, кроме как Родину защищать, однако лишних вопросов Самцу не задавал. Да и Артемову, постоянному гостю на совместных кутежах, тоже. Зачем? Меньше знаешь — крепче спишь. У мужиков свои дела, возможно даже криминальные, и коль они своими секретами не делятся, следовательно, их и знать ни к чему…

Кивком головы Арсений поздоровался с Артемовым. Тот в знак приветствия помахал ему ластами.

Из песочницы не торопясь выбрался Андрюша, степенно подошел, разместился на коленях Арсения и вежливо поздоровался:

— Здравствуй, дядя Арсик. Ты мне что в подарок привез?

— «Феррари» 1963 года, — ответил дядя и вручил малышу модель масштаба 1: 43, купленную во время последнего заграничного вояжа в Германию.

Мальчишка давно собирал автомобили, его коллекция насчитывала более двадцати разнообразных красочных экземпляров.

«Еще один коллекционер», — пронеслось в голове у Арсения.

— Prachtig, великолепно! — восхитился на двух языках вундеркинд и убежал с подарком в песочницу.

— А это тебе. — Арсений вручил Самцу пачку долларов. — Спасибо.

— Пятьдесят листов, — пересчитал деньги Самец. — Благодарю, что не забываешь. Молоток. Когда опять едешь?

— Не знаю. Решил тут другими делами заняться. Надоело. Кстати, ты плиточников уже нашел?

— Да есть там какой-то у Вероники, а что?

— Давай я сделаю?

— Ты? Ну, смотри. Дело твое. Но если накосячишь, добра не жди, хоть ты и родня. Пошли за стол, уже все готово.

Самец похлопал Арсения по спине, и они пошли в дом.

Семья Вероники всегда веселилась с размахом, во всю широту русской души. «Самцы гуляют», — говорили жители дачного поселка Академический, прикрывая окна с целью приглушить грохот охотничьего ружья, из которого гости, пребывая в состоянии крайнего безрассудства, по традиции расстреливали пустые бутылки, а иногда и подбрасываемую в воздух посуду. Именно под эти традиционные залпы, дребезг расстреливаемых мишеней и песни про камыш Арсений заснул. До этого он всласть повеселился с гостями и лихо сплясал мазурку с высокой дамой, которая представилась Джулией. (В отличие от глухонемой родственницы, она прекрасно слышала, а говорила порою даже слишком много.) После мазурки Арсений впал в депрессию, выпил в одиночестве под кустом смородины, побеседовал с утятами, отматерил не по делу Артемова, поплакал за баней. Вроде очнулся на втором этаже дачи и тут же отключился в тревожных предчувствиях и легких судорогах. Похоже, сказывалась и усталость, и травма головы, и буйная пьянка с доктором Шкатуло. Проспал до утра — на удивление без всяких тревожных и дурных сновидений…

Джулия

Сознание упиралось в какую-то бетонную стену, в разбухшей, отвердевшей голове орудовало железным ломом, в пересохшем рту тяжко ворочался мешкотный язык. Бок согревало нечто живое и теплое. Арсений повернулся и уткнулся носом в монументальный, обтянутый белой футболкой божественной формы бюст, показавшийся смутно знакомым.

— Джульетта, — констатировал он.

— Джулия, — сладко потянувшись, отозвалась теплая особа. — Похмеляться будешь?

— А есть чем?

— Навалом, — быстро отреагировала Джулия и убежала вниз.

— Где все? — спросил горе-кутила, когда она вернулась со стаканом коричневого пойла в руках. — Сколько времени?

— Уже два. Уехали все, а меня Вероника за тобой присмотреть попросила, чтобы ты тут ненароком не угас.

— Что это? — поинтересовался Арсений, принимая из ее рук стакан.

— «Чивас Ригал». Восемнадцать лет в бочке. Сестра специально для тебя оставила.