Читаем Друзья Мамеда полностью

Девочки сразу же стали примерять ботинки.

— Нет, я, наверное, никогда не научусь ходить на лыжах, — сказала Салимат.

— И я тоже.

— И я.

— Научитесь, — убеждал всех Леня. — Это легче, чем играть на гитаре.

Да, я забыл рассказать про гитару. Ее тоже мы раздобыли в комитете комсомола. В общежитии стало веселей. По вечерам она переходила из рук в руки. По-настоящему умел играть Гамид. У него был отличный слух, он знал множество песен, а если и не знал, то сам быстро подбирал мотив. И другие ребята тоже хотели научиться. Гамид всем показывал, но у нас так хорошо не получалось. А вот петь мы стали часто. Даже в госпитале выступали. Пели военные песни. И раненые очень хорошо слушали нас и сами иногда подпевали. А я пел мамину песню. Слов ее слушатели не понимали, но я, перед тем как начинать петь, говорил им, что в песне поется про храброго джигита, который не боится врага, и горы родные помогают ему, и быстрая река, и даже камни. Это была старинная песня, раненые очень хорошо слушали ее. А еще им нравилась песня Гамида. Не знаю, где он выучил ее. На этот мотив была, кажется, другая песня про Одессу и про рыбу кефаль. Но у Гамида почему-то, когда он пел, получалось про Ташкент и черепаху. А еще Гамид рассказывал, что он раньше жил в Ташкенте и ел черепах, которых сам ловил.

— Черепашье мясо очень вкусное, — хвалил он, — его можно варить, и жарить, и сушить — все равно вкусно, лучше курятины.

Мы не спорили с ним, ведь никто из нас никогда не ел черепашьего мяса.

В ближайшее же воскресенье мы отправились в лес. Он был совсем неподалеку — несколько остановок на автобусе от нашего завода. Сразу же от остановки начиналась накатанная лыжня. По ней весело и быстро пробегали парни и девчата, мальчишки. Посмотришь на других — кажется, лыжи сами скользят по снегу. Но встанешь сам на лыжи — они почему-то разъезжаются в разные стороны. И ноги становятся непослушными.

Ребята, которые умели кататься на лыжах, убежали далеко вперед. Другие лыжники тоже обгоняют нас. А мы хоть и стараемся изо всех сил, движемся еле-еле. На дворе мороз, а нам жарко.

Вот не думал, что ходить на лыжах так трудно! Хочется сбросить их и идти пешком. Но я упрямо передвигаю ноги, стараясь не отрывать лыжи от снега. И вдруг чувствую — лыжи сами заскользили. Вспомнил Лёнин совет держать корпус наклонно, а ноги немного согнуть в коленях. Стало легче. Быстрее! Вперед! До чего же хорошо! Не идешь, а едешь, летишь…

Вдруг лыжня свернула к оврагу и пошла вниз по склону. Я остановился на краю оврага. Что же дальше делать? Оглянулся, а за мной по лыжне идут наши ребята и девочки. Стыдно трусить на глазах у всех. Зина увидела меня, подняла палку и закричала:

— Молодец, Мамед, быстро шел! Мы еле угнались за тобой!

Посмотрел я еще раз вниз. И сказал себе, как в детстве говорил, когда надо было перебраться через бурную горную речку: «Мое сердце — воробью, а воробьиное — мне». Не знаю почему, но у нас в ауле так всегда говорят ребята, когда хотят себя подбодрить. Я оттолкнулся палками и покатился вниз. Ветер ударил в лицо, лыжи разогнались так, что, кажется, никогда не остановятся, сами несут меня. Еще немного, и я вовсе взлечу в воздух как птица. И вдруг лыжи почему-то соскользнули с лыжни. Удар! Я подскочил и полетел в сугроб. Долго барахтался в снегу, пытаясь встать. Наконец поднялся. На одной ноге — лыжа, а на другой — только ботинок. Смотрю: один кусок лыжи торчит из-под снега, а второй отлетел в сторону. Оказывается, наскочил на пенек. Я подобрал сломанную лыжу, оглянулся наверх, на ребят, — не смеются ли надо мной. А сверху прямо на меня несется Зина. Я — в сторону, но Зина пролетела мимо, только не на лыжах, а так же, как и я, кубарем. За ней еще кто-то. Тут мне самому смешно стало. Стою с поломанной лыжей в руках и хохочу. Уж очень смешно барахтаются в снегу ребята! Наверное, и я так барахтался. Только себя ведь не видно.

Лыжу мне потом Леня склеил, и в следующее воскресенье мы снова отправились в лес.