Читаем Друг Кафки полностью

А вот и Бамберг. Вы бы только посмотрели, как он ковыляет на своих коротеньких ножках, ну, прямо труп, не желающий лежать в могиле. А что, неплохая идея – основать клуб для неугомонных трупов? Чего он бродит всю ночь напролет? На что ему сдались кабаре? Врачи приговорили его уже много лет назад, когда мы были еще в Берлине. Однако это не мешало ему просиживать до четырех утра в Романском кафе с проститутками. Один раз актер Гранат объявил, что устраивает вечеринку у себя дома, настоящую оргию, и пригласил Бамберга. Он всех предупредил, чтобы пришли с дамами, а у Бамберга не было ни жены, ни любовницы. Ну, так он заплатил шлюхе, чтобы она сопровождала его. Пришлось ему купить для нее вечернее платье. Все приглашенные были писателями, профессорами, философами и интеллектуальными прихлебателями. И они все поступили, как Бамберг. Наняли проституток. Я там был с одной актрисой из Праги, с которой мы дружили много лет. Вы слышали о Гранате? Дикарь. Коньяк пил, как содовую, и омлет съедал не меньше чем из десяти яиц. Когда гости собрались, он разделся догола и принялся плясать с проститутками, чтобы произвести впечатление на высоколобых. Поначалу интеллектуалы сидели в креслах. Потом они начали обсуждать вопросы секса. Шопенгауэр сказал так… Ницше говорил этак… Тот, кто сам не видел, даже не может вообразить, до чего эти гении бывают несуразные. А посреди вечеринки Бамбергу стало плохо. Он позеленел, как трава, и весь покрылся испариной.

– Жак,– сказал он мне,– это конец. Неплохое местечко я выбрал, а?

У него случились колики, то ли печеночные, то ли почечные. Я вытащил его на улицу и отвез в больницу. Кстати, у вас не найдется для меня один злотый?

– Два.

– Два? Вы ограбили Польский банк?

– Я продал рассказ.

– Поздравляю. Давайте вместе поужинаем. Я приглашаю.

Когда мы ужинали, к нам подошел Бамберг. Это был маленький, тощий, даже истощенный человечек, весь согнутый и с кривыми ногами, но в лаковых туфлях. На пятнистом черепе лежали несколько волосков. Один глаз был больше другого. Красный, выпуклый, он словно испугался самого себя. Бамберг оперся костлявыми ручками на наш стол и прокудахтал:

– Жак, я вчера прочитал «Замок» твоего Кафки. Интересно, очень интересно, но что он хотел сказать? Слишком длинно для грезы. Аллегории должны быть короткими.

Жак Кохн торопливо проглотил кусок.

– Присаживайся,– пригласил он Бамберга.– Мастер никогда не следует общепринятым правилам.

– Есть такие правила, которым даже мастер должен следовать. Нельзя писать роман длиннее, чем «Война и мир». В нем тоже слишком много страниц. Если бы Библия состояла из восемнадцати томов, ее давно забыли бы.

– В Талмуде тридцать шесть томов, а евреи его не забывают.

– Евреи вообще слишком много всего помнят. В этом наша беда. Уже две тысячи лет прошло, как нас вышвырнули со Священной земли, а теперь мы хотим вернуться обратно. Разве это не безумие? Если бы наша литература отражала это безумие, она была бы великой. А наша литература до ужаса разумна. Ладно, хватит об этом.

Бамберг выпрямился, скривившись от боли, и мелкими шажками поковылял прочь от стола. Он подошел к граммофону и поставил танцевальную пластинку. В писательском клубе все знали, что он не написал ни слова за долгие годы. Под влиянием своего друга, философа доктора Мицкина, автора «Энтропии разума», он в старости начал учиться танцевать, потому что доктор Мицкин пытался доказать в своей книге, будто человеческий разум обанкротился и настоящая мудрость постигается чувством.

Жак Кохн покачал головой.

– Полпинтовый Гамлет. Кафка очень боялся стать Бамбергом, вот почему он покончил с собой.

– А графиня приходила к вам снова?

Жак Кохн вытащил из кармана монокль и водрузил его на место.

– А что, если да? В моей жизни все оборачивается словами. И разговорами, разговорами. Философия доктора Мицкина гласит, что человек в конце концов превратится в словесную машину. Он будет есть слова, пить слова, жениться на словах, травиться словами. Кстати, доктор Мицкин тоже присутствовал на оргии Граната. Он пришел, дабы реально воплотить то, что он проповедовал, но он мог с тем же успехом дописывать свою «Энтропию разума». А графиня навещает меня время от времени. Она тоже интеллектуалка, но без интеллекта. Должен сказать, женщины умеют показать свое тело, но они так же мало понимают в любви, как в интеллекте.

Например, мадам Тшиссик. Разве у нее было что-нибудь, кроме тела? Но не спрашивайте у нее, что такое тело. А сейчас она уродина. Я был ее партнером. Ни на грош таланта. Мы приехали в Прагу заработать немного денег, а нас ждал гений – Homo sapiens на высочайшем уровне самоедства. Кафка хотел быть евреем, но не знал, что это такое. Он хотел жить, но и этого он не умел. «Франц,– сказал я ему как-то,– вы же молоды. Делайте то, что все мы делаем».