Читаем Дронго. Книги 21-40 полностью

— Много, — сказал он, чуть запинаясь и морщась. — Вчера утром я убил троих. Правда, они были мразь, подонки. И, если бы я их не убил, они бы замучили невинную девушку и убили бы такого же мерзавца, как они сами. Так что, выходит, утром я сделал благое дело. А вечером мы брали банк. В охранников у входа мы стреляли вдвоем с напарником, но я думаю, что двое на моей совести. И тот парень, которого вы увидели, когда шли. Все это сделал я один.

Он замолчал, потом вытянул руку. Рука дрожала. Она посмотрела на нее и закрыла глаза. Он заметил, как она содрогнулась.

— Все правильно, — горько сказал полковник — все так и должно было быть. Мне уже нет прощения. Бешеных зверей нельзя лечить. Их нужно только убивать.

— Вы могли бы все это бросить…

— И снова жить на свою пенсию? — горько усмехнулся он. — Те, кто меня туда отправил, ездят на «Мерседесах», приходят на концерты с мобильными телефонами, щупают девочек и смеются мне в лицо. Может, я нахожу своеобразное удовлетворение в том, что отстреливаю эту сволочь. Они жируют на наши деньги, на нашей крови. Это они бросили нас в мясорубку. Это за них мы умирали там, в Чечне. Это их конституционный порядок мы пытались привить чеченцам. И вы хотите, чтобы я все это бросил? Нет. Это, если хотите, высшая месть за все, что со мной сделали. Я понимаю, что смешно смотрюсь в роли Робин Гуда, но за два года, пока я занимаюсь этим грязным делом, ко мне ни разу не пришлите просьбой убить врача или учителя, инженера или даже журналиста. Заказывают всегда толстосумов, которые что-то не поделили. Любое убийство — это деньги. Не верьте, если вам скажут, что наемные убийцы стреляют в кого-либо из-за политики. В основе всегда грязные деньги. И отстреливают, как правило, тех, кто нарушает Правила игры. А если заказчик сам нарушает эти давила, то довольно быстро заказывают и его.

В этой рулетке не бывает исключений. Если играть, то должен быть готов к тому, что однажды выпадет «зеро» — круглое отверстие которое в тебе сделает сама жизнь.

— У вас изощренная мотивация оправдания убийств, — сказала женщина. — Я все думаю, в какой стране вырастет мой сын?

— Через двадцать лет все будет по-другому, — убежденно сказал полковник, — так долго продолжаться не может. Либо нас всех раздавят и к власти в стране придет сильный человек, либо вакханалия разброда достигнет своего пика, и все развалится. Но такая страна долго существовать не может. Это я вам могу сказать точно.

— И никакого третьего варианта нет?

— А его и не бывает. Либо порядок, либо беспорядок. На грани пройти невозможно. Даже в таких странах, как США или Франция, в самых цивилизованных странах Запада в ответственный момент нужны были такие сильные люди, как Рузвельт и де Голль. Иначе все полетело бы в тартарары. Я уже не говорю про Пиночета или Франко. Или вы не согласны?

— Не согласна, — мягко возразила она, — Мы действительно обязательно выкарабкаемся из этого положения. Я ведь работаю в банке и вижу, что сейчас происходит с экономикой. Сначала был общий развал, потом нас захлестнул поток мелкого жулья и крупных мошенников, которые стремительно богатели. Появлялись авантюристы и проходимцы, делавшие неслыханные состояния. Но это время уже заканчивается. На смену шальным деньгам и господам с лоснящимися лицами и жуликоватыми глазами идут другие — образованные, умные, знающие как вести дела.

Общество меняется, просто вы этого не хотите видеть. Или пока не можете видеть…

— Или не хочу видеть, — добавил он, глядя ей в глаза.

Молчание длилось довольно долго. — Когда вы меня отпустите? — спросила она.

— Сейчас, — сказал он, поднимаясь. Ей было тяжело вставать с дивана, но она поднялась, опираясь руками о подушку. И остановилась перед ним.

— Вы интересная женщина, — сказал он.

— А вы интересный мужчина. — Они смотрели друг другу в глаза. Он снял очки.

— Мы еще увидимся? — спросил он.

— Не знаю. — Ей не хотелось лгать в эту ночь. Она чувствовала, что ее волнует этот мужчина, этот убийца, который был словно антиподом того света, который она носила в себе. Свет и тьма — две ипостаси человечества были в этой комнате. Перед ней стоял убийца, в ней самой теплилась новая жизнь. Неожиданно она почувствовала легкий удар. Это ребенок давал знать о себе, он напоминал ей о своем существовании, и она вдруг поняла, что они никогда больше не увидятся с этим человеком. Он всегда будет принадлежать тьме, а она — свету. И, поняв это, она вдруг бессознательно прошептала:

— Мы больше никогда не увидимся. — Да, — согласился он, — мы больше никогда не увидимся.

Целую минуту они молча смотрели в глаза друг другу.

— Как тебя зовут? — спросил он, вдруг вспомнив, что так и не узнал за все это время ее имени она улыбнулась.

— Не нужно, — покачала головой женщина, — мы должны остаться друг для друга символами этой ночи. Не говори мне своего имени и не спрашивай моего.

— Да, — согласился он, — я отвезу тебя домой. Только до десяти утра никому и ничего не говори.