– Надеюсь, вам не понадобится слишком много целительства, – ответил Хивел, – а магия вредит всегда.

Ричард повернулся к Димитрию:

– Видите? Он по-прежнему так со мной говорит. Доброй дороги и общества, Передир. Добрых дней и снов, доктор Риччи.

Димитрий подсадил Цинтию на лошадь, Хивел медленно забрался в седло.

Грегор – он был в плаще поверх туго подпоясанной мантии, солнце отражалось в его очках – протянул руку и задержал в воздухе, не пытаясь коснуться Цинтии. Несколько мгновений все было тихо и неподвижно, только шелестел ветер.

Цинтия вложила ладонь в руку Грегора, тот поцеловал ее и отпустил.

Она сказала:

– Я ведь увижу вас, Грегор… когда вы вернетесь из Шотландии?

– А вы вернетесь из Уэльса.

Конюхи отдали всадникам поводья, и Хивел с Цинтией поехали прочь от дома, по Темз-стрит к Олд-Динс-лейн, где повернули и пропали из виду.

Дими сказал:

– Думаю, вы должны были это сделать. До ее отъезда.

Грегор молча смотрел вдоль улицы.

– В последние дни я боялся, что мы найдем вас с ее кинжалом в сердце.

Грегор ответил:

– Вот этого я не боялся ничуть.

В комнатке под Кровавой башней не было окон, и свечи не рассеивали мрак. Спертый воздух пропах по́том и винными парами.

Внутри было тесно. С Ричардом Плантагенетом, герцогом Глостерским, пришли Димитрий Дука, Грегор фон Байерн и сэр Джеймс Тирелл, приближенный Ричарда, который должен был ехать с ним на Север.

Еще здесь были двое в кожаных фартуках и грубых льняных рубахах, залитых красным вином. Они только что внесли седьмого человека, который лежал теперь на дощатом столе: Джордж Плантагенет, осужденный государственный изменник, мертвый.

Тело Джорджа насквозь вымокло в крепком красном вине под названием мальвазия; он лежал в луже этого вина, оно текло у него из носа и ушей, сочилось из бороды и волос. Оно насквозь пропитало бурый балахон. Однако нога покойника была в кожаной туфле, другая – босая.

Ричард тронул Джорджа за щеку. Открытые глаза смотрели сквозь алую пленку.

– Евойная светлость, почитай, и не дергался, сэр, – сказал один из мужчин в фартуке. – У меня, грит, будет мечта ненасытной утробы, вина хошь залейся.

– Мы бы не смеялись, – добавил другой, – да евойная светлость так хотел. Евойная покойная светлость, то исть.

– Хорошо. – Ричард отцепил от пояса мешочек с монетами и поставил рядом с головой Джорджа.

Первый сказал:

– Он просил кой-чего вашей светлости передать, ежели позволите.

Ричард по-прежнему смотрел в лицо брату.

– Да?

– Он сказал, что не винит вашу светлость.

Ричард повернулся к Тиреллу:

– Ладно, с этим всё, – и вышел из комнаты, сопровождаемый живыми.

У выхода лежали каменные плиты и стояло корыто с раствором. Мужчины в фартуках сняли пропитанные вином рубахи, бросили их в комнату и принялись мешать раствор.

– И ежели вашей светлости угодно…

Ричард сказал:

– Вам заплачено за две работы. Вестниками вас не нанимали.

Ричард, Тирелл, Дими и Грегор пошли по коридору. Они слышали, как позади двое работников крадут из комнатки свечи.

Когда они вышли наружу, под черное беззвездное и безлунное небо, Ричард негромко хохотнул.

– Вам нехорошо, сэр? – спросил Тирелл и попытался взять герцога под руку.

Ричард оттолкнул его.

– Мне прекрасно, Джеймс. Ну же, Джеймс, смейся, Джордж этого хотел, я только сейчас понял. Сегодня ночью Джордж отпустил последнюю свою шутку насчет Эдуарда, и, как всегда бывает с лучшими злыми шутками, мишень ничего не поймет. «Мечта ненасытной утробы». В то время как король Эдуард за обедом сует два пальца в рот, чтобы обжираться вдвойне.

Вскоре его одинокий смех затих. Когда они выходили из двора, он вдруг ударил кулаком в каменную стену и крикнул:

– Хоть кто-нибудь из вас читает истории?

– Истории, ваша светлость? – спросил Дими.

– Ну знаете. Исторические книги. У моей матери есть, думаю, все они, сколько их написано. И… в каждой истории про братьев, один убивал остальных. Итак. Джордж умер. Однако в историях всегда есть какой-то смысл.

Ричард помотал головой, будто прогоняя винные пары. По-прежнему зло, но уже не так громко, он сказал:

– В этом клятом Лондоне мне больше делать нечего. Я готов ехать.

Он повернулся к Дими и Грегору:

– Поедете со мной гонять шотландцев? Это не приносит славы и губит душу, но, клянусь Псом, другой войны у нас нет. И плата хорошая. – Он улыбнулся без тени веселья. – Я знаю, потому что я и плачу.

Дими покосился на Тирелла, который молча стоял рядом, потом с открытым ртом, будто только что разгадал некую загадку, повернулся к Грегору. Грегор снял очки, и белки его глаз поблескивали в темноте.

Четверо двинулись по улице, распевая на четырех языках песни о крови и огне.

Глава 8

Вниз

Они подняли вепря в йоркширских снегах.

Старый зверь, сказал кто-то, матерый, с седой щетиной. Они застигли его, когда он выкапывал коренья из промерзшей земли. Трем собакам схватка стоила жизни, один всадник расшибся, упав с лошади, один из загонщиков был тяжело ранен. Теперь выжлецы с лаем носились в чаще, взметая снег, лучники прилаживали стрелы на тетиву, копья кололи бесцветное небо. Рожок заливался без всякий разумной причины.