Читаем Дракон и роза полностью

Двадцать пятого октября они уехали из Винчестера, и им понадобилось семь дней, чтобы преодолеть расстояние, которое Генрих проскакал за шесть часов. Не было необходимости спешить. Из семи дней четыре были чудными, и Элизабет настояла на своем желании скакать верхом вместе с мужем, хотя Генрих отказался ехать быстрее, чем шагом. Но они и не могли двигаться быстрее, так как большой крытый экипаж, в котором находились Артур и Чарльз Брэндон, ехал очень медленно по ухабистой дороге, несмотря на то, что в него были впряжены шесть лошадей.

Даже три дождливых дня были очаровательны. Два из них они вообще не путешествовали, а оставались в старом пустом замке, где Генрих внезапно дал выход хорошему настроению. Он организовывал разные игры – чтобы согреться, говорил он – потому что старая башня была ужасно холодной и сырой. В последний день немного моросило, и Элизабет ехала в экипаже вместе с сыном и маленьким Чарльзом, к которому она, как и Генрих, привязывалась все больше и больше.

Было приятно прижимать к себе Артура, рассказывать Чарльзу разные истории, смотреть, как Генрих спешивается и проскальзывает к ним вовнутрь, шлепая Чарльза своей мокрой шляпой и заставляя его взвизгивать от радости. Все было великолепно до тех пор, пока Чарльз не уснул в самый разгар суматохи, как это делают счастливые подвижные дети. Тогда Генрих взял Артура из рук Элизабет, и внезапно он показался себе старым, уставшим и жестоким.

Наблюдая за тем, как красивые длинные пальцы мужа скользят по пушистым волосам ребенка, непокрытым шляпой, и следуют по изящному изгибу маленького ушка, Элизабет была поражена холодом и немотой. Рука Артура бесцельно натолкнулась на руку отца, и его маленькие пальчики инстинктивно ухватились за большой палец Генриха. Король отвернулся, но руки его были заняты, и он не смог скрыть лицо либо вытереть его, и Элизабет увидела блестящие дорожки слез на его щеках. Она разрушила его радость и принесла в его жизнь страх.

– Почему твоя мама отказалась поехать с нами в Лондон? – спросила Элизабет резким капризным голосом. – Я просила и умоляла ее об этом, но она отказалась присоединиться. О Генрих, дай мне Артура и вытри волосы. Они мокрые, и с них на все капает.

– Она сказала мне, что очень устала и хочет отдохнуть, – голос Генриха был хриплым и приглушенным из-за ткани, которой он вытирался.

– И мне тоже, – сказала Элизабет еще более раздраженным и обиженным голосом, – когда я сказала, что выглядит не очень-то красиво оставить меня с детьми и торжественными обедами, и что ей наверняка не захочется, чтобы все говорили, что король все еще сосет грудь матери.

Генрих стал прочищать горло и подавился от смеха.

– Бесс, она не говорит таких вульгарных вещей.

– Ну, это было очень похоже. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней и заставил ее изменить свое решение.

– Если я смогу это сделать, то это будет в первый раз. Ты хочешь, чтобы я отдавал команды моей матери? Хоть она и кажется покорной, это не принесет ничего хорошего. Ты знаешь, она совсем не принимает меня в расчет. Кроме того, это вызовет затруднения, если она открыто откажется выполнять мои приказы. Что мне делать?

– Я не знаю, но ты должен что-то сделать. Я бы хотела, чтобы ты сделал что-нибудь с Девоном. Эта отвратительная графиня Нортумберлендская жаловалась, что он волочится за ее дочерью.

– Девон и тощие Нортумберленды…

– О, так ты тоже ее не пропустил! Наверное, я слишком располнела для тебя.

– Элизабет!

– Раз уж мы затронули эту тему, я должна сказать, что надо быть слепой, чтобы не заметить, как ты смотришь на жену Дорсета…

– Боже мой, мне, наверное, можно смотреть либо только в пол, либо в потолок. Она разговаривала со мной, и я ей отвечал. Куда же мне надо было смотреть?

– Есть много вещей, на которые можно смотреть.

– У тебя, наверное, глаза на затылке, коль ты увидела, как я смотрел на нее. Мы стояли у тебя за спиной.

– Что касается твоих взглядов, то чтобы их увидеть, у меня есть глаза везде, в том числе и на затылке.

– Элизабет, у тебя развращенный ум.

– А у тебя какой, если ты всегда знаешь, о чем я думаю?

Генрих был одновременно развеселен и разъярен, хорошо понимая, что с ним справились, отогнав бесполезные и опасные мысли. Он был почти благодарен, но и озабочен возрастающим самообладанием Элизабет. Что-то заставило ее заботиться о нем так, что ему становилось все труднее скрывать от нее свои мысли.

Действительно, он был совсем не уверен, что он вообще может от нее что-либо скрыть. Это делало ее опасным противником – и с каждым днем он был все меньше уверен, что сможет ее победить. Артур издал несколько приглушенных писков, которые предшествовали сильному реву, и Элизабет склонилась над ним. Внезапно Генрих почувствовал неуверенность в том, что он вообще хочет с ней сражаться, даже если она будет противником. Несомненно, она была частью тела и души Артура независимо от того, что она чувствовала по отношению к нему.