Читаем Дракон и роза полностью

Об Уорвике тоже были плохие новости. Ему тайно принесли коробку отравленных конфет, и таким образом попытка Фокса разоблачить преступника не увенчалась успехом. Это было еще хуже, потому что объяснения о том, что опасно принимать и скрывать таинственные подарки были за пределами понимания слабоумного ребенка. Когда Уорвику сказали, что конфеты были отравлены, он ответил: «Неправда. Ты хотел сам их съесть».

Генрих послал Фоксу записку с просьбой обеспечивать Уорвика всеми лакомствами, которые он пожелает, пока не пресытится, но это не уменьшило его волнение.

И теперь эта внезапная беда с Элизабет, вскоре после известий о Уорвике, была вдвойне подозрительной.

На самом деле Генрих сочувствовал жене. Он знал, что ее положение было нелегким, но чувствовал, что она должна сделать выбор и бороться за благополучный исход. В том, что она примет его сторону, Генрих был почти уверен. Его отказ пойти к ней сейчас был не столько результатом его собственного гнева по отношению к ней, говорил он себе, сколько страхом, что он не сможет контролировать себя и расстроит ее еще больше, если покажет свое отвращение к беспомощному слабоумному ребенку.

– Это не раздражение, Генрих. Даже если это и так, то только ты сможешь остановить это прежде, чем она станет безнадежно больной. Ты думаешь, я помешала тебе из-за какого-то пустяка! Мы все пытались успокоить ее, но сейчас у нее сильный жар. Надеюсь, она тебя еще узнает. Она вспоминает прошлое и все время говорит о Глостере и своей матери и их борьбе за престол для своих братьев.

Мурашки побежали по коже Генриха. Если его мать слышала о Уорвике, она не связала эти новости с болезнью Элизабет. Генрих понимал, что бред его жены определенно кстати. Если он пойдет к ней, ему придется успокаивать ее.

– Хорошо.

Даже рассердившись, Генрих не мог сдержать чувство тревоги, вызванное несчастной женщиной, которая съежилась от холода под целой кучей одеял, а лицо ее горело от жара. Кстати, если раньше она и бредила, в чем Генрих сомневался, то теперь с ней все было в порядке.

– Вели всем уйти, – прошептала она. Генрих одним жестом очистил комнату.

– Проследи, чтобы с Уорвиком ничего не случилось, – продолжала она тем же прерывающимся шепотом, – умоляю, Генрих, только бы с Уорвиком ничего не случилось.

– Я тебе говорил, что я не убийца, Элизабет. Я делаю для мальчика все, что могу. Успокойся, пожалуйста. Я по-настоящему рассержусь, если ты не перестанешь изводить себя. Сначала ты терзалась из-за моей неверности, а теперь из-за моих намерений по отношению к твоему кузену.

– Не твоих намерений, Генрих. Не твоих.

– Тогда чьих же?

Ее рот дважды открылся и закрылся, а глаза стали безумными, так что Генрих положил ей руку на лоб.

– Я не могу рассказать, – прошептала она, – хочу, но не могу. Ты мне не поверишь, это так ужасно, Генрих, что даже когда я думаю об этом, у меня кружится голова. Где ты? – внезапно захныкала Элизабет. – Где ты? Ты исчез.

По-настоящему испугавшись, Генрих обнял жену вместе с одеялами.

– Нет, я здесь, Бесс, я с тобой.

Для Генриха было так непостижимо, что интересы его и его матери могут быть разными, что он никогда раньше не задумывался, как бы он себя чувствовал на месте Элизабет. Не осознавая, что его жена рыдает от его холодной отчужденности, а не от его физического отсутствия, он боялся, что расстроил ее психику своими притязаниями, что она едва не отдала свою жизнь, пройдя через такие ужасные страдания, за жизнь своего сына.

– Тише, Бесс, тише. Не волнуйся так. Все будет в порядке.

Рука нашла выход из-под одеял и ухватилась за воротник Генриха, украшенный драгоценностями.

– Говори, Бесс. Ты меня понимаешь?

– Я хочу видеть твое лицо. – Она откинулась назад, посмотрела на него и опустила голову на подушки. – Не уходи опять.

– Нет, я останусь здесь до тех пор, пока тебе не станет лучше. – Генрих рассеянно подумал о куче работы в своем кабинете, о приближающейся парламентской сессии, которая требовала закончить эту работу, и обнял Элизабет еще крепче. – Ты не должна раздражаться. Не думай больше об этом. Послушай, Бесс. Не бойся. Я не причиню вреда ни тебе, ни кому-либо, кто тебе дорог. Я никогда больше не буду задавать тебе вопросы об этом. И мне это больше не повредит, так как я думаю, что знаю то, чего ты не можешь мне сказать.

Элизабет перестала дрожать. Руки Генриха устали, и он положил жену на подушки. Элизабет не протестовала. Генрих терпеливо стоял у кровати и держал руку, ожидая, пока она закроет глаза.

– Если Уорвик умрет, Генрих? – отчетливо сказала она, не переходя на шепот. – Ты убьешь меня?

– Ради Бога, Элизабет, как эта сумасшедшая идея могла прийти тебе в голову?

– Ты неправильно меня понял. Я не спрашивала, захочешь ли ты это сделать, я спросила, сделаешь ли ты это.

– Бесс, – сказал он утомленно, – если ты не перестанешь бредить и не поправишься, ты убьешь меня. Я умру от волнения и истощения. Это тебя удовлетворит?

– Нет, потому что тогда Артур останется совсем один, и кто-нибудь убьет его так же, как мой дядя убил моих братьев…

– Прекрати, Элизабет! – проревел Генрих.