А еще Герб обожал гонять на машинах по дороге, проложенной в пустыне между Тусоном и Финиксом, по совершенно фантасмагорическому ландшафту, населенному десятифутовыми «песчаными дьяволами», чольей, похожей на какие-то покосившиеся водоросли, и гигантскими цереусами с отростками, глядящими в небо, как персты верующих на старых иконах. Дорогу проложила группа молодых латинос, которые, по слухам, контролировали контрабанду марихуаны из Ногалеса. Герб не был среди них своим, но они признавали его феноменальные способности водителя и механика.

Как-то Герб попросил Гонщика прокатиться на только что отремонтированной машине, чтобы со стороны понаблюдать, как она себя ведет. Однажды попробовав, Гонщик уже не мог остановиться. Он принялся гонять машины, испытывать их на прочность, проверять, на что они способны. Вскоре стало ясно, что он прирожденный гонщик. Тогда Герб перестал водить сам и все время проводил в гараже. Он разбирал машины по винтикам и снова собирал, будто наращивал им мышцы. А Гонщик выводил их в свет.

Там же, на дороге, Гонщик встретил второго — и последнего — хорошего друга, Хорхе. Только-только начиная познавать единственное ремесло, в котором он станет лучшим, Гонщик удивлялся тому, как легко все получается у того же Хорхе. Парень играл на гитаре и аккордеоне в местном мексиканском оркестре и писал собственные песни, вполне прилично водил, учился на государственную стипендию, пел соло в церковном хоре, работал в приютах для трудных подростков. Если у Хорхе была еще одна рубашка, кроме той, что он надевал по воскресеньям в церковь, то Гонщик ее никогда не видел. Хорхе вечно носил старомодные, в рубчик, майки, черные джинсы и серые громоздкие ковбойские сапоги. Жил он в Южном Тусоне в шатком домишке, служащем приютом для трех или четырех поколений взрослых и неисчислимого количества детей. Бывало, Гонщик сидел у них за столом, жуя свиные отбивные с мексиканскими томатами и заедая кукурузными лепешками и вареной фасолью, в окружении людей, тараторящих на непонятном языке. Но ведь он являлся другом Хорхе, а потому тоже был как бы членом семьи, и тут не могло быть никаких вопросов. «Древняя матрона», как Хорхе называл бабушку, всегда первая выбегала на дорогу перед домом, чтобы его встретить, а потом брала под руку и вела внутрь, не переставая возбужденно болтать. Частенько во внутреннем дворе собирались подвыпившие родственники с разнокалиберными гитарами, мандолинами, скрипками, аккордеонами и даже с тубой.

Здесь же Гонщик впервые познакомился с оружием. Поздно вечером мужчины собирались вместе и выезжали в пустыню, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мишеням. Понятия «попрактиковаться» и «по мишеням» были довольно условны. Выпив банок по шесть пива и хлебнув «Бьюкенена», они начинали палить во все, что попадалось на глаза. И все же, несмотря на кажущуюся беспечность при стрельбе, к оружию все относились предельно серьезно. У них Гонщик научился уважать эти маленькие «механизмы смерти», чистить и пристреливать их, понимать, чем те или иные лучше других, видеть все их особенности, преимущества и недостатки.

Кое-кто из молодежи предпочитал иные занятия — ножи, бокс, боевые искусства. Гонщик, умеющий внимательно наблюдать и быстро учиться, перенял кое-какие навыки, подобно тому, как годы спустя перенимал на съемках приемы каскадеров и бойцов.

31

Он разделался с Нино в понедельник, в шесть утра. Прогноз погоды обещал, что столбик термометра взберется до отметки 82 градуса по Фаренгейту, а с востока придет легкая облачность; имелась также вероятность небольшого дождя ближе к концу недели. Облаченный в шлепанцы и халат из тонкого жатого ситца, Исайя Паолоцци подошел к входной двери своего дома в Брентвуде, чтобы забрать брошенный почтальоном на крыльцо утренний выпуск «Лос-Анджелес таймс» и включить полив газонов. И ничего, если каждая струйка воды у кого-нибудь да украдена, — ведь иначе не превратить пустыню в чудесные зеленые луга.

И что такого, если вся жизнь Нино украдена у других?

Когда Нино склонился за газетой, Гонщик вышел из ниши у входа. Там, обернувшись, его и увидел Нино.

Глаза в глаза — ни один не моргнул.

— Вы ко мне? Мы знакомы?

— Мы как-то беседовали, — отозвался Гонщик.

— Правда? А о чем мы беседовали?

— О важных предметах. Например, о том, что, когда человек заключает сделку, он принимает на себя обязательства.

— Не припомню.

Пуля попала Нино между глаз; он зашатался, упал на приоткрытую входную дверь; та распахнулась. С одной ноги слетел шлепанец; точно жирные синие змеи, вздувались варикозные вены. Ногти у Нино были как фанера.

Откуда-то из глубины дома по радио сообщали о пробках на дорогах.

Гонщик поставил на грудь Нино коробку — большая «пепперони», с двойным сыром, без анчоусов.

Пицца пахла восхитительно, чего никак нельзя было сказать о Нино.

32

Здесь все осталось таким же, как он помнил.

В мире есть подобные места, такие уголки, думал он, которые не затрагивают перемены. Тихие заводи.

Удивительно.