Илья вздохнул. Ну как ей растолковывать? Он встал, избегая глядеть на сжавшийся комочек под одеялом. Подошёл к столу, несколько раз хлебнул мадеры прямо из горлышка. Взглянул на улицу. Луна уже ушла, пустой переулок потемнел. Мокрые шорохи стихли, и только где-то на дальних крышах надсадно орали коты. Близился рассвет.

– Илюша… - Лиза тоже встала. Неслышно ступая, подошла сзади, обняла, прижалась тёплой грудью. - Илюшенька, не сердись только… Послушай…

Что, если… и я с тобой?

– Куда - со мной? - не понял он.

– В табор…

– Чего? - рассмеялся он.

Лиза сердито шлёпнула его по плечу:

– Ты не гогочи… Что, думаешь, забоюсь? Думаешь, я ваших баб не видала?

Вон шляются, ноют под заборами, детей в тряпках кажут… Чем я хуже?

Тоже платком повяжусь, дитя рожу и - ну людей православных дурить!

Захочу - как настоящая цыганка стану!

Илья смотрел на неё, напряжённо соображая: рехнулась или нет?

Лиза зашла вперёд, встала перед ним, положив руки ему на плечи. Из темноты блеснули белки её глаз.

– Илюша! Ну, что тебе стоит? Я хорошей цыганкой буду, ни слова поперёк не скажу. Ваши, я знаю, жён бьют… Видела раз, на Троицкой горке, как цыган свою кнутом хлестал. Ну так бей меня, раз у вас положено…

Я и не пискну, не охну, всё стерплю… По-цыгански говорить выучусь.

Побираться буду для тебя! Илюша, ну?..

Он даже усмехнуться не мог. Стоял и смотрел в её блестящие от слёз глаза, отчётливо понимая: доигрался. Лиза, ожидая его ответа, вплотную приблизила лицо. Илья опустил голову.

– Совсем одурела…

Она сразу как-то сникла, съёжилась. Медленно ступая, вернулась на постель. Хрипло сказала:

– Прости меня, Илюша.

Он вздохнул, уже готовый сам просить о том же. Лёг рядом, притянул Лизу к себе. Она подалась, уткнулась лицом в его грудь. Илья облегчённо обнял её круглые, смутно белевшие в темноте плечи. Кажется, пронесло пока.

Когда за окном начало светлеть и в сером свете отчётливо проступили кресты церкви Григория Неокесарийского, за дверью заскреблись:

– Барыня… Илья Григорьич… Пора!

– Сейчас, - натягивая сапоги, отозвался Илья.

Лиза проводила его до порога. Уже у дверей взяла за руку. Глядя в глаза, сказала спокойно и серьёзно:

– О том, что я болтала тут, - не думай и забудь. Над сердцем твоим я не вольна… Так, чую, для тебя копейкой разменной и останусь. Я от тебя любви не прошу, крест на том поцелую. Но ты… хоть приходи ко мне. Приходи пока. Потом видно будет. Я ведь тебя дни напролёт жду. Дай мне ещё хоть неделю-другую в счастье пожить. Всё, иди. Господь с тобою.

Она отвернулась, быстро отошла к окну. В дверь просунулось обеспокоенное лицо Катьки. Илья поспешил выйти.

Глава 12

В начале мая как-то сразу, в несколько дней, пришло долгожданное тепло. Окончательно высохла талая вода не деревянных тротуарах, солнце целый день стояло высоко в безоблачном небе, деревья покрылись нежной кружевной листвой, зацвели вишни и почти сразу же - яблони, ночи стали короткими и тёплыми, полными запахов цветов, в дремучих купеческих садах Замоскворечья защёлкали первые соловьи. В ресторанах и кафешантанах прибавилось народу, и хоровые цыгане не могли нарадоваться на растущие доходы.

Около полуночи в комнату Якова Васильева осторожно постучали.

– Яша, не спишь? Можно к тебе?

– Заходи, - откликнулся тот и отложил гитару, осторожно прислонив её к спинке дивана.

Дверь открылась, вошла Марья Васильевна. Целый день сестры хоревода не было дома: она гостила у своей дальней родни, семьи Волковых, в Петровском парке. Волковы, все четырнадцать человек, пели в загородном ресторане "Яр", имели хороший дом в Зубовском проулке, собственный выезд, женщины щеголяли атласными платьями и бриллиантами, и среди московских цыган Волковы считались "миллионщиками".

– Душно у тебя. Я окно открою. - Марья Васильевна откинула занавеску, толкнула ставень - в комнату ворвался сладкий аромат цветущей яблони. На пол легло голубое лунное пятно. На дёрнувшееся пламя свечи тут же прилетели два мотылька, и их мохнатые тени заплясали на потолке.

– Чего не ложишься, Маша? - Яков Васильев усмехнулся. - Опять, что ли, расстройство приобрела? Невесты у Волковых хороши?

– Ой, не смейся, Яшка. - без улыбки отмахнулась Марья Васильевна. – Невесты - царские, красавицы, таланные, другой бы кто бога бы всю жизнь благодарил за такую, а мой…

– Что, Митро опять жениться не хочет? - насмешка пропала из глаз хоревода.

– Не хочет, каторжник! Не желает! Нет, и всё тут! - с сердцем сказала Марья Васильевна. - Господи, и за что на меня такое проклятье… Сначала восемь лет отбрыкивался - грех при живой венчаной жене другую брать. А по бабам срамным бегать, стало быть, не грех! Ну ладно, я молчала! А теперь что? Олька померла, дитё оставила - и ладно бы хоть его дитё! Бог весть от кого прижитое, прости меня господи… Он меня в дом эту девчонку взять заставил - а кто с ней возиться должен? Да только для этого мог бы жену взять! Я ему долблю, долблю - а он знай отмахивается… Яшка, что молчишь, старый чёрт?! Вели Митро жениться, он тебя послушает!