Читаем Дороги. Часть первая полностью

Откуда-то, казалось, из самих стен храма, зазвучала пронизывающая глубокая музыка. Два голоса, мужской баритон и высокое женское сопрано, подхватили мелодию, они пели на эдолийском языке древний гимн, и никто не подпевал им, все замерли, стоя. Ильгет стояла у Чаши, чуть позади Данга и Лири с младенцем, и вслед за музыкой, а позже – за словами священника, за общей молитвой, настроение ее сердца изменялось.

Ильгет видела в глубине храма Арниса, и ничто не шевелилось в ее душе, никакого содрогания, никакой щемящей и сладкой боли. О чем она думала только что, что подсказывало неверное зыбкое сердце? Арнис – просто друг, такой же вот, как Данг и Лири... почему они выбрали Ильгет крестной? Так трудно понять, ведь она гораздо слабее других, хуже, разве ей сравниться с квиринцами? Но раз так надо, подумала Ильгет, раз они попросили, не могу же я отказаться. Я сделаю все возможное, все, что смогу. Они встречались и разговаривали уже все вместе, родители, крестные, отец Маркус, говорили о будущем пути Анри, о том, кто и как будет его готовить к Первому Причастию, о чем нужно особенно помолиться, вообще – о нем, и о Данге с Лири. Я не могу отказаться, подумала Ильгет, и теперь эта нить связывает меня с Дангом и Лири, это как родственная связь, ведь не откажешься от своей матери и своих родственников, так же и тут, этот малыш – мой крестник, и я должна буду о нем молиться, и ему помогать, и так будет всегда. Если Данг и Лири погибнут, а это в наших условиях вполне вероятно, я (потому что Фелл уже немолод, и жена его умерла) буду первой, кто возьмет малыша в семью, так принято. Сердце натянулось и зазвенело как струна. И когда священник произнес обычную формулу (которую за ребенка произносят родители и крестные): Отрекаетесь ли вы от сатаны и дел его? – Ильгет выговорила легко и радостно: отрекаюсь! И потом повторяла Символ Веры, даже не задумываясь, слова сами вылетали, и так это было хорошо и правильно, и радостно, и в этот момент уже не было у Ильгет ни малейшего сомнения в этом «отрекаюсь», она и сейчас знала, что за этим стоит, и что произнести это слово – все равно, что формулу психоблокировки, зная, что предстоит ужас, но все равно собираясь бороться до конца. Но сейчас это ее не волновало, и она с радостью произносила все, что было нужно. И когда понадобилось, перекрестила младенца. И с возрастающим радостным волнением наблюдала, как священник поливает маленькую головку святой водой, произнося привычные слова крещения.

После праздника и обычной Евхаристии все собрались в зале Общины, было угощение (Ильгет и сама напекла собственными руками, без коквинера, ярнийского печенья и принесла целый таз), был шумный, веселый гомон. Ильгет держалась поближе к крестнику и его родителям, смеялась, пила и ела, а натянутая струна внутри звенела все так же. Ильгет беззвучно, про себя молилась, чтобы как-то выразить это внутреннее чувство. Она вспоминала собственное крещение на Ярне. Ведь все было не так. Не было никаких друзей рядом, полузнакомые крестные из общины – так с ними близких отношений и не возникло. И храм далеко не такой красивый. И не та музыка. Все иначе. Но ведь точно такое же было ощущение – радости и свободы, подаренной просто так, ни за что, новой жизни.

Ильгет сама не понимала, каким образом слышала слова окружающих, и что-то отвечала, и хохотала над шутками...

Потом она вспомнила, что надо бы не слишком поздно вернуться домой и, распрощавшись со всеми, ушла.

Праздничное настроение улетучивалось по мере того, как она приближалась к дому. Ильгет вела флаер аккуратно – немного разучилась за время акции. Посадила машину (конечно, общественную, на свою пока не было денег) на стоянку, стала спускаться в квартиру...

Все правильно, надо немного перестроиться. Нет ничего хуже, чем когда приходишь воодушевленная, радостная из Церкви, а муж совсем в другом настроении, ты не попадаешь с ним в лад, могут возникнуть конфликты. Праздник кончился, начались суровые будни, подумала Ильгет, внутренне готовясь к встрече с мужем. И вдруг ей вспомнилась радость, пришедшая только сегодня. Ребенок же может быть, вполне, ребенок! Как отнесется к этой мысли Пита?

Дверь безмолвно распахнулась, Ильгет шагнула внутрь, на косые желтоватые прохладные квадраты коридора. В квартире никакого шевеления не замечалось. Она повесила плащ на гардеробную подставку, осторожно заглянула в гостиную. Так и есть, муж в любимой позе, на диване, с демонстратором, читает, а вероятнее всего, смотрит какую-нибудь комедию. Линкосом он уже неплохо овладел, хотя с Ильгет предпочитал говорить все еще по-лонгински. Невольная подготовительная улыбка скользнула на ее лицо, она позвала тихо.

– Пита!

Муж одним пальцем снял демонстратор, приподнялся.

– А, Ильке! Привет.

И снова надел очки.

– Ты ужинал?

– Не-а... пивка вот раздавил, – рядом с ним стояла пустая бутыль, вазочка с орешками.

– Будешь ужинать?

– А ты?