«Ведь все ясно как день!» – твердил себе Джим. Однако мистер Хэзлитт просидел в этом кресле почти тридцать лет. Сколько мужчин и женщин за эти годы входило в эту продолговатую комнату со своими горестями, бедами и признаниями, внося свою маленькую лепту в кладезь знаний и опыта старика, обостряя его ум и проницательность? Следовательно, если мистер Хэзлитт был встревожен, значит, в этом письме имеется нечто, чего он сам не заметил по молодости лет и неопытности. Джим начал вспоминать содержание письма, но в этот момент старик положил его на стол.

– Разумеется, сэр, это явный шантаж! – воскликнул Джим.

Мистер Хэзлитт, вздрогнув, пробудился от размышлений:

– Шантаж? Ну конечно, Джим. – Поднявшись, он отпер сейф, достал оттуда два письма Ваберского и протянул их Джиму. – Здесь все доказательства, какие только можно пожелать.

Прочитав оба письма, Джим издал радостный возглас:

– Мошенник сам отдал себя в наши руки.

– Да, – промолвил мистер Хэзлитт.

Но для него этого было недостаточно. Он все еще пытался увидеть между строк то, что ему пока не удалось обнаружить.

– Тогда что же вас беспокоит? – спросил Фробишер.

Хэзлитт занял место на потертом коврике спиной к камину.

– Вот что, Джим, – сказал он. – В девяносто пяти из ста подобных случаев, помимо предъявленных обвинений, существует кое-что еще, о чем шантажист не упоминает, но на что рассчитывает. Как правило, это какая-то маленькая, но постыдная тайна, пятно на чести семьи, которое неминуемо всплывет на суде. Здесь тоже должно быть нечто в таком роде. Чем более нелепы обвинения Ваберского, тем более ясно, что ему известен какой-то факт, который позорит имя Харлоу и который любой представитель этой семьи хотел бы сохранить в тайне. Только я не имею ни малейшего понятия, что это за факт!

– Возможно, это какая-то мелочь, – предположил Джим, – значение которой преувеличивает безумец вроде Ваберского.

– Да, – согласился мистер Хэзлитт. – Такое бывает. Когда такой легковозбудимый субъект поглощен воображаемыми обидами… Да, это вполне возможно. – Голос старика звучал бодрее. – Давай посмотрим, что нам известно об этой семье, – сказал он, придвигая стул лицом к окну и Джиму Фробишеру. Но тут в дверь негромко постучали, и вошел клерк доложить о посетителе. – Пусть подождет, – прервал мистер Хэзлитт, прежде чем было упомянуто имя визитера.

– Хорошо, сэр. – Клерк удалился.

Клиенты, которым не нравились методы фирмы «Фробишер и Хэзлитт», могли обратиться к адвокату за углом. Люди, которым нужны услуги настоящего портного, должны мириться со стилем, по которому он кроит одежду.

Мистер Хэзлитт снова повернулся к Джиму.

– Посмотрим, что нам известно, – повторил он, садясь на стул.

Глава 2

Крик о помощи

– Саймон Харлоу, – начал пожилой адвокат, – был владельцем знаменитых виноградников Кло-дю-Пренс на Кот – д'Ор,[4] к востоку от Дижона. Ему также принадлежали поместье в Норфолке,[5] тот большой дом, Мезон-Гренель, в Дижоне и вилла в Монте-Карло.[6] Но большую часть времени он проводил в Дижоне, где в возрасте сорока пяти лет женился на француженке Жанне-Мари Равьяр. Кажется, история была весьма романтической. Жанна-Мари была замужем и рассталась с мужем, а Саймон Харлоу лет десять ждал его кончины.

Джим Фробишер резко шевельнулся, и мистер Хэзлитт, казалось читавший это повествование по рисунку на ковре, поднял взгляд.

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – отозвался он на движение Джима. – Конечно, между этой парой могла существовать связь и до брака. Но в наши дни, мой дорогой Джим, на такие вещи смотрят куда более снисходительно, чем во время моей молодости. Кроме того, маленький секрет, известный Ваберскому, должен касаться непосредственно Бетти Харлоу. Я не хочу сказать, что разглашение этой тайны как-то на ней отразиться, но Ваберский, безусловно, думает, что она опасается огласки. К тому же Бетти Харлоу появилась на сцене только спустя два года после свадьбы Саймона и Жанны-Мари, когда стало очевидным, что они едва ли смогут иметь детей. Нет, любовные связи Саймона Харлоу слишком далеки от нас, чтобы придавать им значение.

Джим Фробишер отреагировал на опровержение своей версии краской стыда.

– С моей стороны было глупо об этом думать, – сказал он.