Дорога из Гинья, тянущаяся пыльной полоской вдоль Иссы, ведет к местам, где террасы полей становятся все более крутыми. Сначала она с обеих сторон окружена лугами, затем, теснимая возвышенностью, прячется под приречные ивы, пока наконец за одной-двумя деревеньками, где перед домами сушатся длинные вязанки срезанного тростника, не разветвляется: для направляющихся на другой берег здесь есть брод, а тех, кто едет прямо, ждет подъем на гору Вилайни. Быстрое течение точит и подмывает каменистые отмели, заросшие на середине лозняком. Брод удобный, вода не доходит до осей, но осенью и в дожди опасный — лошади тогда храпят, продвигаются вперед, пугаясь, и приходится полагаться на их ум, ибо проверить, что впереди, невозможно. Гора Вилайни, усеянная большими валунами и можжевеловыми кустами, напоминающими темные фигуры, круто обрывается к реке, которая вымывает в ней обрыв. Вид с вершины открывается изумительный — на голубую ленту внизу и островки возле брода, — но сама гора, дикая и пустынная, почему-то пользуется дурной славой.

Уже тихо, из попадающихся по дороге загонов пахнет вечерним удоем, порой еще слышится журчание молока и сердитый голос хозяйки: «Эй, Марта»,[56] — когда корова ударит ее хвостом по лицу. Они ехали в сумерках, кое-где при свете из дверей изб, под лай собак из-за заборов. Брод сверкал, набегали волны. Когда кони стучали копытами по вымытым дождями камням на склоне Вилайнь, Хелена натянула поводья Каштанки.

— Что-то страшно.

Ромуальд засмеялся.

— Чего ж тут страшного?

— Упаси меня Боже произносить вслух это имя.

— А у меня есть способ, как с ним совладать.

— Какой же?

— Любезно с ним заговорить, пригласить в компанию. Тогда он ничего не сделает.

— Иисус, Мария, как можно! Сейчас поверну обратно.

— Да я ж только так, шутя.

Они взбирались наверх, темнота на склоне сгущалась, легкий ветерок шевелил травы. Остановились на краю обрыва. Река внизу бледно поблескивала. Низко летящая птица жалобно прокричала: «тиу-тиу-тиу».

Они стоят неподвижно, позвякивают удила, Хелена вздыхает. Выбирают люди выражение лица и жесты, потому что так пристало, или потому, что иногда хочется, чтобы всё было иначе?

Млечный Путь, именуемый в этих краях Путем Птиц, расставлял на небе свои сияющие знаки.

XXXIII

Темное изваяние, подвижная перпендикулярность над конским крупом — таким явился Томашу пан Ромуальд в своей маленькой темно-синей фуражке, с арапником у седла, когда подъезжал по аллее к крыльцу. Вскоре они очень сблизились. За столом тетка Хелена пододвигала поближе к гостю варенье, дедушка расспрашивал об урожае. Однако Томаш знал — хотя бы по почти неуловимым признакам в поведении бабок, — что дистанция соблюдается. Пан Ромуальд мог себе приезжать, но не принадлежал к их кругу. Впрочем, это не имело никакого значения — от него исходило неодолимое обаяние. Визит и разговор о зверях предвещали новые чудеса.