Читаем Долина Иссы полностью

К вечеру Ромуальд Буковский — в рубашке и портах — закончил косить клевер, воткнул косу в землю у канавы и пошел на реку купаться. Он отдохнул, разделся и, войдя по колено в воду, тщательно мылся, а когда наклонялся, с шеи его свисал черный шнурок с медальоном. Поджарый живот и бедра он намыливал с удовольствием: еще не старость. Потом надел свое тряпье на мокрое тело, и по тропинке, через садик, с косой на плече — домой. Барбарка, которая несла из погреба горшок с простоквашей, сильно толкнула его локтем под ребро — при людях она не позволяла себе таких вольностей. Ромуальд звонко шлепнул ее по заду — она в визг, что прольет простоквашу.

Собаки скулили из своего загона; настроение было хорошее, поэтому он снял со стены рожок, висевший под двустволкой и арапником, вернулся на крыльцо и заиграл. В ответ раздались их стенания и плач по свободе и охоте. Потом в своем холостяцком алькове он открыл сундук побрился перед зеркалом (щетина жесткая, иссиня-черная) и причесал щеткой усы. Лицо, опаленное солнцем до кирпичного цвета, — сухощавое, в черных усах белые нити, но это ничего.

Он натянул сапоги с блестящими голенищами, застегнул под горло воротник темно-синего френча. «Куда вздумал иттить?» — спросила Барбарка. «Медведей ловить. Ты закусить чего дай, а не балаболь». Из сваленной в углу сбруи он выпутал два седла: «Сбегай, позови Петрука — пусть оседлает Карого[54] и Каштанку». Явился Петрук со своими веснушками, почесываясь через дырку в штанах, и Ромуальд пошел за ним — проследить, чтобы как следует подтянул подпруги. Он вскочил на Карого легко; колесики шпор позвякивали. Второго коня он вел в поводу В котловинку — и наверх, по каменистой дороге через рощицу. С шумом взлетел рябчик; Ромуальд прильнул к конской шее и смотрел, где тот сядет.

На пальце у Ромуальда перстень с гербом, но не золотой — железный. Френч из домотканого полотна, выкрашенного в темный цвет. Давно, еще в XVI веке князья Радзивиллы стали привлекать в долину Иссы колонистов, и Буковские на крытых возах, через леса и броды, по бездорожью приехали из Королевства Польского в здешние пущи. Дела их шли по-разному. Многие мужчины остались лежать на полях сражений со шведами, турками и русскими — сражений близких и далеких от мест, где они поселились. Некоторые ветви рода обеднели, превратившись в ремесленников или крестьян. Однако Ромуальд хранил традиции. Его отец владел родовой усадьбой близ Вендзяголы.[55] Потом разделы, продажи, покупки — и они переехали сюда. Но что там состояние — не деньги решают, кто есть кто.

За рощицей дорога спускалась в луговины и петляла среди путаницы изгородей из связанных лозой жердей. Колодезный журавль, крыши дворовых построек; когда Ромуальд проезжал мимо дома, оба прикоснулись к козырькам в знак приветствия. Колдун Масюлис сидел, прислонившись к стене, и попыхивал трубкой. Они не слишком любили друг друга. Земли у него было столько же, сколько у Ромуальда, но что это за сосед: и мужик, и литовец. Масюлис проводил всадника прищуренным взглядом, затянулся, закашлялся и сплюнул.

Дивный вечер. Небо еще ясное, едва набухающее розовым за резко очерченной верхушками пихт черной массой на горизонте, — но уже вышла облатка-луна, и эхо доносит, как пастух играет где-то на длинной, обвитой берестой деревянной трубе. Ромуальд пустил коня рысью. Земля колышется, ты ни о чем не думаешь, есть только радость движения, радость ноги, чувствующей тепло и легкость животного. Но вот уже показались ровные поля и пастбища, у их кромки островок парка, а за ним, в просвете, в голубоватой дымке смутно виднеются холмы на том берегу, за долиной реки.

На краю парка, на скамеечке, поросшей клочьями серого мха, Хелена Юхневич глядела на набиравшую силу луну. Она вышла отдохнуть, подышать вечерним летним воздухом, и пусть никто не говорит, что это ради конной прогулки с паном Ромуальдом — ведь тогда она, наверное, надела бы брюки? Нет, она совсем забыла, что просто так, шутя, назначила встречу; ею не двигало никакое грешное желание. И когда Ромуальд, привязав коней к дереву — внизу, у дороги, — стал подниматься к скамейке, она изумленно вскрикнула: «Ой!» Он галантно приветствовал ее, отвесив поклон и поцеловав кончики пальцев. Беседовали о дивной погоде, о хозяйстве, он отпустил несколько шуток, и она смеялась. Когда он предложил проехаться, она стала отнекиваться: отвыкла от верховой езды, да и одета неподходяще. Однако в конце концов согласилась и ногу в стремя ставила, словно родилась наездницей. «Куда ж поедем?» — спросила она. «Попробуем туда, — указал он вперед. — Ладно?»