Читаем Долгий сон статуи (СИ) полностью

Нет. Пат остановился – а как же Алекс? Как же то ощущение чуда, которое отчетливо помнилось утром? Это было важнее, много важнее всех вспоминаний и воспоминаний. Руки сами потянулись к телефону, и Пат даже не удивился, когда за миг до того, как он активировал “Контакты”, мобильный разразился чистой трелью.

- Привет. Это... Алекс Куретовский.

Как видно, говоривший сделал над собой усилие, в его голосе Пат уловил смущение, от которого зажмурился, как обласканный кот.

Владимир постучал в ветхую калитку – в прошлый раз она просто открылась, стоило ему коснуться ее. Но сейчас калитка была надежно прикручена изнутри проволокой.

- Нил Прович! – крикнул Владимир, с трудом вспомнив мудреное имя скульптора. “Елисей, тебя в садике не дразнят? – Кто – Нил с Калистратом?” – припомнился ему анекдот. Новомодная манера нарекать детей такими вот исконно-посконными именами вызывала у Малковича отвращение. Как и имя сестры. “Клеопатра” – чем думали родители, нарекая так веселую жизнерадостную толстушку-сестренку, понять было невозможно. Одно хорошо – намучившаяся с собственным, сестра назвала племянницу самым обыкновенным именем.

- Фетисов! Нил Прович! – стукнул Владимир посильнее.

- Чаво стучишь? – донеслось откуда-то из-за густых зарослей полыни и темного безобразно разросшегося куста. – Чаво надо?

- Мне бы Нила Провича, – к кому обращаться, Малкович не видел, но голос был точно не фетисовский. В кустах послышалось недовольное шуршание.

- Нету яво, – неприязненно буркнул голос. – Нету.

Опустив глаза на калитку, Владимир только сейчас заметил бумажку с синей яркой печатью, скрепляющую проволоку, которой была примотана калитка.

- Замели твово Провича, – будто иллюстрируя увиденное, проскрипел голос из кустов. – И все забрали.

Только сейчас Владимир понял, чего ему недоставало в заросшем дворе Фетисова – выглядывающих там и сям голов и фигур. Трава была примята, кое-где выдрана с корнем, будто тащили что-то тяжелое.

- Давай отсюдова, покуда цел! – грозно прошамкали из-за кустов.

Обратный путь по улице прошел в том же гробовом молчании – только ветер гнал вдоль заборов сухой песок и редкие листики. Хоть бы дождь, подумал Малкович с неожиданной для себя тоской. Он старался вспомнить, что же тогда говорил ему скульптор. О каком-то флотском лейтенанте, сошедшем с ума от любви к статуе. Любви? Про любовь у скульптора вроде и речи не шло, он говорил об одержимости.

Дальнейшее можно было отнести на счет жары, солнца и унылой пустоты улочки. Владимир, будто наяву, услышал плеск и тот шуршащий звук, с которым форштевень разваливает надвое волну с каждым нырком корабля в ямину между двух водяных холмов. В трюме, сыром и темном, стояли ящики, и в одном из ящиков лежал он. “Композиция, насколько я могу судить, состояла из женской фигуры в человеческий рост и фигуры лежащего мужчины”, – вспомнились слышанные слова. Какая женская фигура, какой человеческий рост мог поместиться в этом невысоком плоском ящике с обозначенными черной пачкающейся краской верхом и низом, со множеством предостерегающих помет? Он лежит там, не мертв, но спит. Ждет. Неподвижный, холодный и прекрасный.

- Alexandre, ты снова разглядываешь этот мрамор? Так ты непременно схватишь простуду, в зимнем саду еще холодно. Иди пить чай!

Нет сил уйти, нет сил оторвать взгляда от этого лица, от теплого медового цвета мраморного лица, от заброшенной назад головы и разметавшихся мраморных волос.

- Oui, maman.

Взгляд блуждает по мраморным плечам и груди, ощутимо сильным и ощутимо же беззащитным сейчас – сколь раз поднимается тяжелый топор, чтобы разом обрушиться, разбить, прервать эту странную власть. И опускается – особенно когда весна заглядывает в окошки, когда приходит плешивый мужичинище – Нечипор, так его зовут, – раскупоривать заклеенные на зиму стекла. Maman в широком зеленом капоте величественно вплывает в зимний сад, пробует пальцами землю, говорит о левкоях, о своих любимых левкоях... Морщится при виде его. “Alexandre, c’est tout simplement impossible…”

И дальше – видение молодого человека, дрожащей рукой вкладывающего себе в рот пистолетное дуло.

“И по приезду молодой моряк не избавился от одержимости, все время он проводил со своим приобретением... Бедный мальчик погиб в неполные тридцать”.