Читаем Долгий сон статуи (СИ) полностью

Самому Владимиру тоже было страшно. Уж перед самим собой-то не соврешь – храбрецом его не назвать. Серега в гробу и еще трое погибших. И услышанное сегодня краем уха от клубной уборщицы – о том, что напали на хранительницу музея. “Ольховская она”, – буркнула уборщица так, будто это все объясняло.

Ольховская... Из тех Ольховских – у Владимира из головы не выходил разговор со скульптором, что-то недоговоренное свербело, не давая покоя – и как-то так получилось, что ноги сами занесли его на тихую, выходящую на дорогу к оврагу улочку, носящую странное название “Мореходная”. Хорошо, должно быть, жить на улице с таким названием – даже если поблизости нет и признаков моря.

Опечатали дом Фетисова, опечатали музей, осмотрели все до последнего уголка. – Фигуры вроде тут были, – говорил сосед скульптора, показывая дрожащим грязным пальцем на заросли полыни и бурьяна. – Вроде... были. А мож и нет...

В доме нашли остатки разбитого бюста, несколько заготовок ног и рук, пару глиняных голов и огромное гипсовое ухо, от которого Вольмана передернуло. А вот в подвале музея нашлось нечто поинтереснее – папка с набросками и старая-престарая толстая записная книжка формата примерно А4 с плотными, будто пергаментными страницами, исписанная витиеватым малоразборчивым почерком с ятями и твердыми знаками.

- Куретовский? Да, я. Ты нужен и срочно. Руки в ноги и дуй в райотдел, пропуск я тебе выпишу.

- Живоглот ты, Вольман, – проворчал Алекс, войдя в кабинет. – Я с раннего утра на ногах, только вот... Что это?

Он, как учуявший след гончак, бросился к столу и уставился на раскрытую записную книжку. Потом прошипел какое-то проклятие, метнулся к открытому стеллажу и вытянул из пачки сразу несколько листов тонкой писчей бумаги. Быстро застелил стол и, держа через бумагу, аккуратно перенес записную книжку на расстеленные листы.

- Варвары! Вандалы... ну нельзя же так! У тебя папка чистая есть?

- Я ее в файл вложил, если ты не заметил, – Вольман откинулся на стуле и заложил руки за голову. – Там такая бумага – нас переживет.

Алекс опомнился и смущенно ухмыльнулся. – Привык на студентов гавкать – они, крокодилы, чуть не бутерброды могут есть над книгами, бибилиотечные бабушки, сам понимаешь... не всегда могут уследить. Теперь у меня рефлекс.

- Расшифруешь – угощу не только бутербродами, – посулил Вольман.

Воцарилась тишина – Куретовский осторожно, берясь за верх страницы, листал, шевелил губами, иногда заносил что-то в свой блокнот.

- Жорка, это же та самая статуя! – воскликнул он. – Помнишь, я рассказывал. Местный умелец представил на конкурс, ее забраковали и свезли потом в музейный подвал.

Вольман подошел и встал сзади, глядя через плечо Алекса. Набросок в записной книжке был сделан пером, по-видимому, теми же самыми чернилами, которыми был записан и весь текст, а потом повторен мягким карандашом, уже много тщательнее.

- Это какие-то... записки сумасшедшего, – продолжил Алекс. – “Кровожадный черный март... эта сжигающая чуждая воля... не могу противиться, пусть лучше...” И дальше – все, записки обрываются.

- А автор записок – один? Как по-твоему? Ясно, что ты не графолог...

- Ты хотел сказать – не палеограф...

- Неужели настолько старо?

- Первые страницы вырваны, а на тех, что есть, вымараны даты, – заговорил Куретовский, будто читая лекцию. – Точнее скажут ваши эксперты, но мне кажется – даты вымараны теми же чернилами, которыми велась запись. Но почерк, манера письма одного времени – николаевского примерно. Видишь, характерные надстрочные и подстрочные росчерки. И в то же время почерк индивидуален, почти прям – прямо тогда уже почти не писали, перешли к косвенному, наклонному письму. И вот эти росчерки – их называли “сабли”, – характерны для южан. Скорее всего автор – выходец из здешних мест, здесь учился писать.

- Так когда “тогда”? – нетерпеливо спросил Вольмен.

- Судя по событиям – 30-40 годы XIX века. Некто, входивший в состав экспедиции, посланной от Академии художеств по Высочайшему повелению...

- Алекс, не издевайся!

- Не буду. Это, очевидно, та самая экспедиция, что привезла украшающих набережную сфинксов. А автор записок – морской офицер, судя по упоминанию вахт и мореходных терминов, – прихватил из Александрии еще и статую. Жертвою обаяния которой и пал, то ли навсегда утратив рассудок, то ли все же потом вернув его на место.

- Снова чертова статуя!

- Снова, Жора.

- А ты знаешь, что бетонные обломки, найденные нами в подвале музея, имеют странный вид: одна сторона как будто нормальная поверхность скульптурной формы, а другая – гладкая, почти отполированная. Будто облегала что-то очень гладкое, – сказал Вольман, не глядя на Куретовского, уставясь прямо перед собой. – Я попытался сложить – бетонная одежда, бетонная пилотка, куски подставки...

- Постамента.

- ...но ни одной детали руки, ноги, лица. Этот бетон, как снятая одежда. Сброшенная одежда...