Читаем Долгий сон полностью

Вжикнула молнией на курточке… Прикусила губы — ох, не лишку ли делаешь, глупышка? Упрямо мотнула головой — растеклось по телу ожидание, горячее и нервное, отметаюшее и боль, и страх, и холод.

Махнула снятой курточкой у толстого ствола, сверху неряшливым ворохом полетели шапочка, смешная по осени тонкая косынка-шарфик, толстюче-уютный джемпер, самые настоящие в мире пятнистые военные «штаны» с кучей карманов и кармашков, светлой кишкой сплелись на них колготки — только сапожки надела снова, зябко переступив босыми ногами и как-то мимолетно отметив — лак на ногтях блеснул капельками темно-красной бруснички…

Когда он повернулся на ее шаги, даже опята захлопали вытаращенными глазами. И у них тоже, как у него, в глаза недоумение мгновенно сменилось немым, нет — кричащим восторгом: на фоне черно-желтой листвы, такая светлая, такая вся… Нет, не бесстыжая: маечка комком у подбородка, пугливо прижатая между грудей обеими руками, прикушенные губы быстрое движение к нему — нет, не обниматься, а на колени. Встала, аккуратно утопив сдвинутые коленки в прелую листву, медленно опустила с груди маечку и охрипшим шепотом сказала:

— Сегодня же брусничник… Ну, день такой… Полное имя — Луп Брусничник.

Он разжал пальцы — мягко шлепнулся в опята тяжелый нож. Протянул ладонь, огладил волосы на зябко дрогнувших плечах:

— С ума сошла… Дома же можно… Иней кругом…

— Нету инея. И дома нельзя. В лесу надо. На бруснике, — она продолжала все еще шепотом, но упрямо поджатые губы и вспухшие бугорки сосков кричали: «Хочу!»

Сейчас! Не мучай, не заставляй просить, уговаривать, сегодня же день такой, ну же…

Он даже не стал спрашивать, где тут искать бруснику — знает, раз говорит. Молча взял из сжатых пальцев скомканную маечку, молча убрал нож, молча прошелестел снятым с пояса тяжелым ремнем. Только легкий шелест листвы — когда поднялась с колен, повернулась и почти не спеша пошла впереди, все телом разгораясь от взгляда, что ласкал сзади — спину, бедра, ноги. Отступила, отшатнулась холодная волна промозглой сырости — словно и не голая девушка шла сквозь звенящий прозрачный лес.

А он даже и не понимал, казалось, что она голышом — так естественно и спокойно, таким жестом по волосам, таким изгибом тела под нависшей валежиной. И только у крапивы понял, когда нарисовалась золотистая на темно-зеленом, когда сапожки шмякнулись возле кучи одежды, которая смотрелась тут такой чужой и неестественной. И все тут было, как взмахом ножа, разрублено на две неравные части: чужое и пришлое — одежда, пятнистый комбез, нож, ее скомканная маечка и даже он сам. А по другую сторону — почти незаметная россыпь брусничника, золотые стволы сосен, светло-золотое тело на ждущем зеленом фоне, неспешный круг падающего листа и ее неспешный шаг к зеленому омуту.

Хотел что-то сказать, но вовремя задавил слова: всем нутром чувствовал — она знает, что делает. И мешать ей сейчас, это все равно что… Нервно сглотнул — а ее еще раз омыло теплой волной горячего взгляда, который читала и видела, даже не думая оборачиваться.

Вскинула руки к волосам — словно перед купанием, еще бы узлом закрутила! Вдохнула поглубже и…

Первые два-три шага играючи, на одном лишь горячем выдохе, вторые на холодном вдохе и шипящий, стонущий выдох-плач: до самой душеньки пробрали зеленые пушистые змеи, охотно охватившие ноги, бедра, приникшие к голым открытым грудям и по-змеиному быстро, метко, искрами огня лизнувшие между ног. Чуть было не остановилась, не замерла, пытаясь гасить охватившее до самых-самых плеч пламя. В такт размахам стеблей металась паническая мысль — боженьки, кака-а-ая жгу-у-чка! Никаким морозом не берет! Оо-о-й, мамочки, не могу, не хочу, прикрыться, хоть чем-нибудь, ну зачем ты пустил меня сюда-а-а…

— А-а-а…

Тихий стон привел в чувство, гордо вскинула и так поднятую голову, выше сплела над головой стиснутые руки и дальше, в зеленый жар, в ломкое пекло крапивных стеблей и яростными углями мерцающие листья. Даже не поняла, что островок позади, что уже все, что не надо убирать повыше лицо и щеки, что не сводит судорогой страха беззащитно оголенное тело — зеленый пожар сжигал и крутил тело, блеском тающих углей пробегал от грудей к животу, разгорался злым пламенем там, глубоко внутри, куда не надо, куда не наказывают! Коротким порывом ветерка остудило тело, испарину на лбу. Провела ладонями по щекам — вроде остудила или слезы вытерла? Не видит и ладно, надо же теперь к нему! Повернулась, снова руки вверх вскинула — над зеленым островом с горящей от ее тела просекой-тропинкой видели только глаза друг друга. Сквозь дымку инея (слезы это, врушка!) благодарно улыбнулась — понял, не мешает! Спасибо. Я иду к тебе.

И снова качнулись к телу, приникли стебли, взасос впились в груди листья, жадно сплетенными пальцами сразу трое, снизу, словно брали ее — грубо и сильно, жарко и без стыда. Остановилась, допуская их в себя, повела бедрами, медленно и сильно шагнула, истекая горячим соком на скрюченные от ее жара листочки.