Читаем Дохлая луна полностью

Дохлая луна

Вадим Габриэлевич Шершеневич , Владимир Владимирович Маяковский , Давид Давидович Бурлюк , Велимир Хлебников , Василий Васильевич Каменский

Скрипит раскрытое окно: — все желто и серо; на зубах хрустит песок. Ветер проносит пыль — моя душа глухонемая проводит дни не понимая — напеваю чуть слышно.

В доме убирают. Напрасно, забившись в уголки, улеглась пыль: — ее метут, поливают, вытряхивают, выбивают…

Через цветник с пыльным и весомым запахом, под опадающим боскетом прохожу в сад. С шумом клонятся деревья. Налетая на шипы гледичий и акаций, пробегает первый лист.

В саду метут аллеи — работницы и сторож.

Одна из девушек занозила ногу, а другая вынимает занозу штопальной иглой. Из ранки уже бежит кровь — Моя душа глухонемая проводит дни не понимая. — На грудях потерта кофта и просвечивают бурые сосцы. Я иду дальше а она, ухватив руками ступню, дико смотрит вслед.

Перекатившись через вал дерезы, ветер бежит в поле, мечет колосья и взывает копны. Далеко на самом горизонте вспыхивает он по дорогам, сожигая гарбы и лошадей. Сквозь гул деревьев доносится со степи глухое завывание молотилки. — Моя душа глухонемая проводит дни не понимая. Оторванный от птицы хриплый крик несется сквозь пробитые завесы деревьев. Пыль шурша бежит по сухим дорожкам.

В саду метут аллеи — работницы и сторож.

Девушка завязала ногу красной тряпкой и машет метлой. Я прохожу — Моя душа глухонемая проводит дни не понимая. — Дура! Отойди! Видишь панич идут! — Что Вы на нее кричите, как вам не стыдно! — Ей ничего, барин, — она глухонемая.

Проданный бог

Так изнемогший и бесследныйСлежу склоненное светилоИное пламя охватило,Мой взгляд жестокий и бесцветный.Влекусь к спешащим перекресткам,Шепчу кому-то уверенья,И дышит тонкий веер тленьяНа смех дряхлеющим подросткам.И след на мокром тротуареЗатопчет беглыми ногамиИной купец в угоду даме,Пещась о проданном товаре.И ты, подкупленный возничий,Запутав след в вечернем градеБожественных обличий радиВ паноптикум его сведешь.

«Пускай я тихий околодочный…»

Пускай я тихий околодочныйИль в фартуке забытый другЯ слишком трезв для чести водочныйОббив сургуч о серый уголЯ знаю пламенем палимыйНеобожженные устаИх небольшая высотаДала мне рассмотреть земными

«Людей вечерних томное зевание…»

Людей вечерних томное зевание —Я вижу отдаленный брегИ чье-то кормчее стараниеНаправит в море лодки бегИ парус ветреный увянувшиПокрыл измученных людей.И мальчик, с челна в волны прянувши,Пленился холодом грудей.

«Пред деревом я нем…»

Пред деревом я нем:Его зеленый голосЗвучит и шепчет всемЧей тонок день, как волосЯ ж мелкою заботойПодневно утомленПечальною дремотойСогбен и унижен.И зрю, очнувшись в поле,Далекий бег зарницИ чую поневолеСвист полуночных птиц.

Ледяные дорожки

Я шел через Тучков мост. Слегка морозило и тонкий снег покрыл мостовую и тротуар. Выйдя на дамбу с Петербургской стороны смотрел на оголенный Петровский парк и однотонно свернувшееся небо.

С моста на мост тянулись вереницы ломовиков, гремели трамваи, мелькали моторы, а извозчики, как тараканы, гурьбой то наезжали, то редели. Деловито спешили чиновники, какие-то господа в истрепанном штатском, сумрачные студенты и курсистки. Мальчики из лавки, разносчики, женщины в драных кацавейках шли бессмысленно и устало. Рядом с подводами, то ободряя и без того старательных лошадей, то сосредоточенно сбивая кнутовищем снежную пыль с грубой обуви, плелись возчики.

Перейти на страницу: